Вы здесь

Доктор джон ватсон: цитаты, фразы и крылатые выражения персонажа

— А-а-а! Ужасный сон! Вы, Мэри, Глэдстоун и я были в ресторане, тот дьявольский пони тоже там был. С вилкой в копыте он бросился на меня!... Что вы применили?
— Свадебный подарок.
— Кто танцевал у меня на груди?!
— Это был я.
— А почему лодыжка чешется?
— Потому что из нее торчит кусок дерева.

Я уже сказал, что Холмс прекрасно играл на скрипке. Однако и тут было нечто странное, как во всех его занятиях. Я знал, что он может исполнять скрипичные пьесы, и довольно трудные: не раз по моей просьбе он играл «Песни» Мендельсона и другие любимые мною вещи. Но когда он оставался один, редко можно было услышать пьесу или вообще что-либо похожее на мелодию. Вечерами, положив скрипку на колени, он откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и небрежно водил смычком по струнам. Иногда раздавались звучные, печальные аккорды. Другой раз неслись звуки, в которых слышалось неистовое веселье. Очевидно, они соответствовали его настроению, но то ли звуки рождали это настроение, то ли они сами были порождением каких-то причудливых мыслей или просто прихоти, этого я никак не мог понять.

Все чувства, и особенно любовь, были ненавистны его холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму. По-моему, он был самой совершенной мыслящей и наблюдающей машиной, какую когда-либо видел мир; но в качестве влюбленного он оказался бы не на своем месте. Он всегда говорил о нежных чувствах не иначе, как с презрительной насмешкой, с издевкой. Нежные чувства были в его глазах великолепным объектом для наблюдения, превосходным средством сорвать покров с человеческих побуждений и дел.

— Как вы думаете, где был я? — Также не двигались с места. — Напротив, я был в Девоншире. — Мысленно? — Именно. Мое тело оставалось в этом кресле и, как я, к сожалению, вижу, истребило в мое отсутствие две больших кружки кофе и невероятное количество табаку.

Я помню, что философия, астрономия и политика стояли под знаком нуля. Познания в ботанике — колеблющиеся, в геологии — глубокие, поскольку дело касается пятен грязи из любого района в пределах пятидесяти миль вокруг Лондона; в химии — эксцентричные; в анатомии разрозненные; в области уголовной литературы и судебных отчетов — исключительные; при этом скрипач, боксер, владеет шпагой, юрист, отравляет себя кокаином и табаком.

Его удивительный характер слагался из двух начал. Мне часто приходило в голову, что его потрясающая своей точностью проницательность родилась в борьбе с поэтической задумчивостью, составлявшей основную черту этого человека. Он постоянно переходил от полнейшей расслабленности к необычайной энергии. Мне хорошо было известно, с каким бездумным спокойствием отдавался он по вечерам своим импровизациям и нотам. Но внезапно охотничья страсть охватывала его, свойственная ему блистательная сила мышления возрастала до степени интуиции, и люди, незнакомые с его методом, начинали думать, что перед ними не человек, а какое-то сверхъестественное существо.

— Семейная жизнь вам на пользу, Уотсон — заметил он. — Я думаю, вы прибавили семь с половиной фунтов с тех пор, как я вас видел в последний раз. — Семь! — возразил я. — Правда? А мне показалось, немного больше. Чуточку больше, уверяю вас. И снова практикуете, я вижу. Вы не говорили, что собираетесь впрячься в работу. — Так откуда вы это знаете? — Смотрю и делаю выводы. Например, откуда я знаю, что вы недавно сильно промокли до нитки и что ваша служанка — большая неряха? — Дорогой Холмс, — сказал я, — это уже слишком! Несколько веков назад вас непременно сожгли бы на костре.

Между тем Холмс, ненавидевший своей цыганской душой всякую форму светской жизни, оставался в нашей квартире на Бейкер-стрит, окруженный грудами своих старых книг, чередуя недели увлечения кокаином с приступами честолюбия, дремотное состояние наркомана — с дикой энергией, присущей его натуре.

За последнее время я редко виделся с Холмсом — моя женитьба отдалила нас друг от друга. Моего личного безоблачного счастья и чисто семейных интересов, которые возникают у человека, когда он впервые становится господином собственного очага, было достаточно, чтобы поглотить все мое внимание.

Как и прежде, он был глубоко увлечен расследованием преступлений. Он отдавал свои огромные способности и необычайный дар наблюдательности поискам нитей к выяснению тез тайн, которые официальной полицией были признаны непостижимыми.

Для Шерлока Холмса она всегда оставалась «Этой Женщиной». Я редко слышал, чтобы он называл ее каким-либо другим именем. В его глазах она затмевала всех представительниц своего пола.

Но для изощренного мыслителя допустить такое вторжение чувства в свой утонченный и великолепно налаженный внутренний мир означало бы внести туда смятение, которое свело бы на нет все завоевания его мысли. Песчинка, попавшая в чувствительный инструмент, или трещина в одной из его могучих линз — вот что такое была бы любовь для такого человека, как Холмс.

— Знаете, Уотсон, — сказал он, — беда такого мышления, как у меня, в том, что я воспринимаю окружающее очень субъективно. Вот вы смотрите на эти рассеянные вдоль дороги дома и восхищаетесь их красотой. А я, когда вижу их, думаю только о том, как они уединенны и как безнаказанно здесь можно совершить преступление. — О Господи! — воскликнул я. — Кому бы в голову пришло связывать эти милые сердцу старые домики с преступлением? — Они внушают мне страх. Я уверен, Уотсон, — и уверенность эта проистекает из опыта, — что в самых отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской местности. — Вас прямо страшно слушать. — И причина этому совершенно очевидна. То, чего не в состоянии совершить закон, в городе делает общественное мнение. В самой жалкой трущобе крик ребенка, которого бьют, или драка, которую затеял пьяница, тотчас же вызовет участие или гнев соседей, и правосудие близко, так что единое слово жалобы приводит его механизм в движение. Значит, от преступления до скамьи подсудимых — всего один шаг. А теперь взгляните на эти уединенные дома — каждый из них отстоит от соседнего на добрую милю, они населены в большинстве своем невежественным бедняками, которые мало что смыслят в законодательстве. Представьте, какие дьявольски жестокие помыслы и безнравственность тайком процветают здесь из года в год.

— Но почему вы отказываетесь от еды? — Потому что голод обостряет умственные способности. Мой дорогой Уотсон, вы, как врач, должны согласиться, что при пищеварении мозг теряет ровно столько крови, сколько ее требуется для работы желудка. Я сейчас один сплошной мозг. Все остальное — не более чем придаток. Поэтому я прежде всего должен считаться с мозгом.

В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире, и его привычки могли свести с ума любого человека, живущего с ним под одной крышей. Не то чтобы я сам был безупречен в этом отношении. <...> Но все же моя неаккуратность имеет известные границы, и когда я вижу, что человек держит свои сигары в ведерке для угля, табак — в носке персидской туфли, а письма, которые ждут ответа, прикалывает перочинным ножом к деревянной доске над камином, мне, право же, начинает казаться, будто я образец всех добродетелей.

Удивительная, непостижимая вещь любовь, вот мы стоим тут двое, мы никогда не встречались до этого дня, никогда не сказали друг другу ни одного ласкового слова, не смотрели ласково друг на друга, и вот сейчас в минуту опасности наши руки инстинктивно потянулись одна к другой. Я потом часто вспоминал с удивлением об этой минуте, но тогда мне всё казалось естественным, и она потом часто говорила мне, что сразу же потянулась ко мне, уверенная, что найдёт во мне утешение и защиту. Так мы стояли вдвоём перед этим странным, мрачным домом, держась за руки, как дети, и наши сердца вдруг объял покой.

— Как странно у вас чередуются периоды того, что я, говоря о другом человеке, назвал бы ленью, с периодами, полными самой активной и напряженной деятельности. — Да, — сказал он, — во мне заложены качества и великого лентяя и отъявленного драчуна. Я часто вспоминаю слова Гете: Как жаль, что природа сделала из тебя одного человека: материала в тебе хватило бы и на праведника и на подлеца.

— Вам не откажешь в чувстве юмора, которое сейчас помогает вам снизить градус Вашего личного страдания. Вы недавно вышли замуж за мужчину с виду достойного доверия, который Вас бросил ради несносного компаньона с сомнительной моралью. Ваш приход сюда свидетельствует, что еще не все потеряно и примирение возможно.
— Господи, Холмс.
— Все, разумеется, я понял благодаря Вашим духам.
— При чем тут духи?
— Ну для меня это информация, а Вам несут угрозу.
— С чего это?
— С того, что я их узнал, а Вы нет.

— Ствол во рту. Пуля прошла через мозг. Напрочь снесена половина головы. Как он сумел выжить?
— В смысле, она.
— Что, прости?
— Не он, она.
— Да, да, разумеется.

— Я не наркоман, а потребитель. Это помогает бороться со скукой и активизирует работу мозга.
— Это же убивает! Ты в курсе, Шерлок?
— Контролируемое употребление не фатально, а воздержание не несет бессмертие.

— Вы живой человек. Вы прожили жизнь, и у Вас есть прошлое.
— Есть что?
— Было же, наверное.
— Было что?
— Вы поняли.
— Нет.
— Любовный опыт.
— Вы не дадите револьвер, мне захотелось им воспользоваться.
— Вы из плоти и крови, у Вас есть чувства, у Вас есть... должны быть импульсы.
— Боже, я никогда так не мечтал, чтобы на меня напал призрак-убийца.
— На правах друга, того, кто волнуется за Вас, я спрашиваю: что сделало Вас таким?
— О, Ватсон... Ничто, поверьте мне... Я сам себя сделал.

— Шерлок, постой, объясни. Мориарти жив?
— Я не говорил, что жив, я сказал: он вернулся.
— Так он мертв?
— Разумеется, он вышиб себе мозги, после этого не живут. Я устроил себе передоз, чтобы убедиться в этом. Мориарти мертв. Вопросов нет. Но важнее другое. Я точно знаю, что он будет делать дальше.

— Полетим вниз вместе? Нам уже нельзя разлучаться. В конце мы должны быть вдвоём — ты и я.
— Профессор, если не возражаете, я попросил бы вас отойти от моего друга. Мне кажется, его несколько раздражает ваша назойливость.
— Это нечестно! Вас двое!
— Мы всегда вдвоём. Вы не читаете «Стрэнд»?

— И как он вам? Другой Ватсон в другом месте?
— Умнее, чем кажется.
— То есть, чертовски умен.
— Чертовски умен.
— Почему бы вам просто не пожениться, ребята?
— Грубовато.
— Оскорбительно.

— Я провела расследование. Мистер Холмс меня попросил.
— Холмс, как вы могли...
— Нет, не этот. Тот, умный. Для меня было очевидно, что такое дело нельзя провернуть в одиночку. По моей теории, миссис Риколетти нужна была помощь друзей.
— Браво, Мэри. Тот, умный?

— Вы меня поражаете, Ватсон. С каких это пор у вас появилось воображение?
— Возможно, с тех самых, как я убедил читателей, что беспринципный наркоман на самом деле джентельмен и герой.
— Да, что и говорить, это было впечатляюще.

— Должен предупредить, что такой уровень потребления крайне вредит здоровью. Ваше сердце...
— Об этом не волнуйтесь, Ватсон. Там, где должен располагаться этот орган, вакуум.
— Семейная черта.

— Вы невероятно быстро поправились.
— Да... Да... Сам вытащил из себя шрапнель. Мэри сказала, у меня был ужасный доктор...
— Что ж, я... чрезвычайно... рад, что вы... ммм... ну... с нами...

— М — значит Мэри. О, вы поженитесь... Я вижу белые скатерти, о, кружевные салфетки...
— Кружевные салфетки... Холмс, Вашей распущенности поистине нет предела!
— Я не..
— О, Мэри станет толстой, и у нё вырастет борода...
— А бородавки?
— О, она будет вся в бородавках!
— Между прочим, это самое правдивое предсказание Флоры за всю жизнь...

— Я что, жалуюсь, когда вы играете на скрипке в 3 часа ночи, на беспорядок, на полнейшее отсутствие гигиены, или на то, что вы крадёте мою одежду?!
— Мы обмениваемся...
— На то, что вы постоянно поджигаете мою квартиру!
— Нашу квартиру...
— На то, что вы ставите эксперименты на моей собаке!
— Нашей...

Нескольких слов будет достаточно, чтобы рассказать то немногое, что осталось. Любые попытки найти тела были абсолютно безнадёжны. И там, в глубине этого дьявольского котла бурлящей воды и кипящей пены, навсегда останутся самый опасный преступник и главный поборник закона своего поколения. Я буду считать его самым лучшим и умнейшим человеком, которого я когда-либо знал...

— Это игра, мой друг. Игра теней, и мы играем в неё — Профессор и я... В кошки-мышки, в плащ и кинжал.
— Скорее уж в паука и муху.
— Я не муха. Я кошка.
— Не мышь, а кинжал.

— Я прочитал содержимое. Пропавший человек, Люк Рердон. Метр пятьдесят. Рыжеволосый. Нет передних зубов... Дело раскрыто! Вы не её тип. Ей нужен рыжий гном.
— Карлик.
— Так вы согласны?
— Не согласен. Тут дело не в выборе слова. Вы извращаете размеры невысоких людей.
— Я сказал лишнее, я не хотел вас обидеть.

— Ужас! Почему единственная женщина, не безразличная вам, — всемирно известная преступница?
— Позвольте мне объяснить...
— Это вы мне позвольте! Она — единственный противник, обыгравший вас дважды. Она из вас верёвки вьет.
— Хватит издеваться, Ватсон.
— Что она хотела?
— Давайте не сейчас.
— Что вообще ей может быть нужно?
— Это не важно.
— Алиби? Борода? Человеческое каноэ? Сядет вам на шею и спустится по Темзе.
— Вас это не касается, ведь неправда ли, Ватсон? Вы ведь больше не станете мне помогать.

— Взять Ватсона.
— Интересно.
— Взгляните на его трость. Редкий африканский стрих скрывает клинок из высокопрочной стали. Ими награждались ветераны Афганской войны. Отсюда вывод, что он — награждённый офицер. Сильный, смелый, рождённый быть человеком дела. И опрятный, как все военные. А сейчас проверим его карманы. О! Билет на боксёрский матч. Можно сделать вывод, что он заядлый игрок. Советую присматривать за приданым.
— Это давно в прошлом!
— Вовсе нет. Он не раз брал у меня в долг.

— Что вы на этот раз сделали с Глэдстоуном?!
— Я просто проверял новый анестетик. Он не против.
— Холмс! Как ваш врач...
— Скоро он будет в полном порядке.
— Как ваш друг. Вы просидели в комнате две недели. Я настаиваю, чтобы вы прогулялись.
— Я не нахожу ничего интересного для себя на этой земле.

Я пересматривал свои заметки о наших расследованиях за последние семь месяцев. Хотите узнать мое заключение? У меня психическое расстройство.

— А как насчёт незнакомого человека? Что вы скажете обо мне?
— Не думаю, что...
— Мне кажется, что сейчас...
— За ужином...
— В другой раз.
— Я настаиваю.
— Настаиваете?
— Мы с вами это обсуждали!
— Дама настаивает.

Песчинка, попавшая в чувствительнейший прибор, трещина в мощной линзе причинили бы меньше неприятностей науке, нежели такому человеку, как вы, может причинить страсть.

— Но я-то не каждый! Ватсон, поймите: человеческий мозг — это пустой чердак, куда можно набить все, что угодно. Дурак так и делает: тащит туда нужное и ненужное. И наконец наступает момент, когда самую необходимую вещь туда уже не запихнешь. Или она запрятана так далеко, что ее не достанешь. Я делаю по-другому. В моем чердаке только необходимые мне инструменты. Их много, но они в идеальном порядке и всегда под рукой. А лишнего хлама мне не нужно.
— Учение Коперника, по-вашему, хлам?!
— Хорошо. Допустим, Земля вращается вокруг Солнца.
— То есть... то есть... КАК — допустим???
— Земля вращается вокруг Солнца. Но мне в моем деле это не пригодится!

— Интересно, Ватсон, что Вы скажете об этой трости?
— Можно подумать, что у вас на затылке глаза…
— Дорогой друг, если бы вы читали мою монографию об органах осязания у сыщиков, Вы бы знали, что на кончиках ушей имеются такие тепловые точки, так что глаз на затылке у меня нет.
— Он видит Ваше отражение в кофейнике.

– ... Мы должны идти, Холмс.
– Конечно, идите.
– А вы?
– А я полюбуюсь здесь видами. В одиночестве.
– В горах одному опасно.
– Не более, чем везде в нашем несовершенном мире.

— Если сегодня ночью я не добуду письма, завтра он погубит несчастную леди Еву Брекуэлл.
— Когда мы отправляемся?
— Боюсь, что вы не сможете мне помочь.
— Почему вы так думаете? Не только вы обладаете чувством собственного достоинстваи состраданием к несчастным.
— Хорошо, мы долго жили под одной крышей, теперь, если не повезет, будем делить одну камеру. У вас есть бесшумная обувь?
— Есть, конечно. Теннисные туфли.
— А маска?
— Можно вырезать, даже две, из черного шелка.
— Браво доктор! Вы прирожденный грабитель!

Холмс, я вспоминаю старые добрые времена и те убийцы, душегубы, потрошители, которых вы ловили в прошлом веке, кажутся мне невинными младенцами, наивными овечками рядом с волками, с которыми мы познакомились в последнее время. Можно украсть миллион или убить богатого дядюшку это я могу понять. Но как понять какого-нибудь высокопоставленного негодяя, который ради частной наживы толкает свой народк войне?!

— Вам не спится, Ватсон?
— Я прекрасно спал. Но меня разбудило вот это...
— Но вы говорили, что любите музыку.
— Музыку? Да. Но это... я думал, с кем то плохо или кошка застряла в трубе.
— Наверное Вы правы. Но дело в том, что это одна из моих привычек — под эти звукимне лучше думается. А сейчас как раз есть о чем подумать.
— Вы бы лучше подумали о том [высыпает порошок со снотворным в рот], что уже два часа ночи.
[Ватсон берет стакан с водой и видит на дне глаз]
— Что это?
— Глаз. Человеческий глаз.
— Стеклянный?
— Настоящий. Принято считать, что в зрачке убитого остается изображение убийцыв последний момент перед смертью. Я провел ряд опытов и могу с уверенностью сказать: абсолютная чепуха! Дорогой Ватсон, чтобы Вас утешить, я могу сыграть более привычное для Вашего слуха.

— Самый совершенный в мире мозг ржавеет без дела. Ватсон, хотите заняться дедукцией? Подите сюда. Вон идет джентльмен. Что Вы можете о нем сказать?
— Ну... это лондонец. Идет привычной дорогой, не оглядываясь по сторонам.
— Логично.
— Человек зажиточный, хорошего аппетита. Это видно по одежде и по брюшку.
— Браво! Еще одно очко в Вашу пользу.
— Пожалуй все.
— Я могу еще кое-что добавить: ему 48 лет, он женат, имеет сына, очень любит свою собаку — рыжего сеттера и работает в министерстве иностранных дел.
[Обалденный взгляд Ватсона]
— После истории с часами я готов верить всему, что Вы скажите.... но черт возьми... КАК?
— Нет ничего проще, дорогой Ватсон, дело в том, что этот человек — мой родной брат Майкрофт Холмс... Ха-ха-ха-ха.
— Ха-ха. Вы разыграли меня, Холмс. Но я сам виноват, не надо быть таким легковерным. А если серьезно, Холмс, вон идет человек самой заурядной внешности. Вот, который переходит улицу. Ну вот, что Вы о нем можете сказать?
— Об этом моряке, отставном сержанте?
— А, он уже отставной сержант? Наверное это Ваш родной брат.. Ха-ха.
— Ха-ха.
— Как Вам не стыдно, Холмс, Вы пользуетесь тем, что Вас нельзя проверить и морочите мне голову. Ха-ха.
— Ха-ха.
[входит миссис Хадсон]
— Мистер Холмс, к вам посыльный. По виду отставной сержант.

— Что Вы делаете?
— Не видите? Стреляю.
— Странный способ украшать дом монограммой королевы.
— Мне скучно, Ватсон.
— Надымили. Испортили стенку. Что Вы скажите хозяйке?
— Ничего не скажу. Завешу ковром, она и не увидит. Ведь Вы мне дадите ковер?
— Не дам.
— Ватсон, перестаньте злиться. Проиграли на бильярде и теперь срываете на мне свое плохое настроение. Здесь явно не хватает двух точек...

[Ватсон видит воскового Холмса в окне их дома напротив]
— Неплохо придумано, правда?
— Что это?
— Произведение искусства. Работа скульптора Менье из Гренобля. Он делал эту восковую фигуру две недели.
— Зачем?
— Чтобы они думали, что я там, в то время, как я здесь.
— Кто?..
— Вы что забыли, что за нашим домом следят?
— Кто?..
— Очаровательная компания, глава которой покоится на дне Рейхенбахского водопада.
— Смотрите, он... живой...
— Ну разумеется...
[сцена Майкрофта и Хадсон, которые ползают под столом и двигают восковую фигуру]