Вы здесь

Доктор джон ватсон: цитаты, фразы и крылатые выражения персонажа

— А-а-а! Ужасный сон! Вы, Мэри, Глэдстоун и я были в ресторане, тот дьявольский пони тоже там был. С вилкой в копыте он бросился на меня!... Что вы применили?
— Свадебный подарок.
— Кто танцевал у меня на груди?!
— Это был я.
— А почему лодыжка чешется?
— Потому что из нее торчит кусок дерева.

Я уже сказал, что Холмс прекрасно играл на скрипке. Однако и тут было нечто странное, как во всех его занятиях. Я знал, что он может исполнять скрипичные пьесы, и довольно трудные: не раз по моей просьбе он играл «Песни» Мендельсона и другие любимые мною вещи. Но когда он оставался один, редко можно было услышать пьесу или вообще что-либо похожее на мелодию. Вечерами, положив скрипку на колени, он откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и небрежно водил смычком по струнам. Иногда раздавались звучные, печальные аккорды. Другой раз неслись звуки, в которых слышалось неистовое веселье. Очевидно, они соответствовали его настроению, но то ли звуки рождали это настроение, то ли они сами были порождением каких-то причудливых мыслей или просто прихоти, этого я никак не мог понять.

Но для изощренного мыслителя допустить такое вторжение чувства в свой утонченный и великолепно налаженный внутренний мир означало бы внести туда смятение, которое свело бы на нет все завоевания его мысли. Песчинка, попавшая в чувствительный инструмент, или трещина в одной из его могучих линз — вот что такое была бы любовь для такого человека, как Холмс.

Все чувства, и особенно любовь, были ненавистны его холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму. По-моему, он был самой совершенной мыслящей и наблюдающей машиной, какую когда-либо видел мир; но в качестве влюбленного он оказался бы не на своем месте. Он всегда говорил о нежных чувствах не иначе, как с презрительной насмешкой, с издевкой. Нежные чувства были в его глазах великолепным объектом для наблюдения, превосходным средством сорвать покров с человеческих побуждений и дел.

— Как вы думаете, где был я? — Также не двигались с места. — Напротив, я был в Девоншире. — Мысленно? — Именно. Мое тело оставалось в этом кресле и, как я, к сожалению, вижу, истребило в мое отсутствие две больших кружки кофе и невероятное количество табаку.

Я помню, что философия, астрономия и политика стояли под знаком нуля. Познания в ботанике — колеблющиеся, в геологии — глубокие, поскольку дело касается пятен грязи из любого района в пределах пятидесяти миль вокруг Лондона; в химии — эксцентричные; в анатомии разрозненные; в области уголовной литературы и судебных отчетов — исключительные; при этом скрипач, боксер, владеет шпагой, юрист, отравляет себя кокаином и табаком.

Его удивительный характер слагался из двух начал. Мне часто приходило в голову, что его потрясающая своей точностью проницательность родилась в борьбе с поэтической задумчивостью, составлявшей основную черту этого человека. Он постоянно переходил от полнейшей расслабленности к необычайной энергии. Мне хорошо было известно, с каким бездумным спокойствием отдавался он по вечерам своим импровизациям и нотам. Но внезапно охотничья страсть охватывала его, свойственная ему блистательная сила мышления возрастала до степени интуиции, и люди, незнакомые с его методом, начинали думать, что перед ними не человек, а какое-то сверхъестественное существо.

— Семейная жизнь вам на пользу, Уотсон — заметил он. — Я думаю, вы прибавили семь с половиной фунтов с тех пор, как я вас видел в последний раз. — Семь! — возразил я. — Правда? А мне показалось, немного больше. Чуточку больше, уверяю вас. И снова практикуете, я вижу. Вы не говорили, что собираетесь впрячься в работу. — Так откуда вы это знаете? — Смотрю и делаю выводы. Например, откуда я знаю, что вы недавно сильно промокли до нитки и что ваша служанка — большая неряха? — Дорогой Холмс, — сказал я, — это уже слишком! Несколько веков назад вас непременно сожгли бы на костре.

Между тем Холмс, ненавидевший своей цыганской душой всякую форму светской жизни, оставался в нашей квартире на Бейкер-стрит, окруженный грудами своих старых книг, чередуя недели увлечения кокаином с приступами честолюбия, дремотное состояние наркомана — с дикой энергией, присущей его натуре.

За последнее время я редко виделся с Холмсом — моя женитьба отдалила нас друг от друга. Моего личного безоблачного счастья и чисто семейных интересов, которые возникают у человека, когда он впервые становится господином собственного очага, было достаточно, чтобы поглотить все мое внимание.

Как и прежде, он был глубоко увлечен расследованием преступлений. Он отдавал свои огромные способности и необычайный дар наблюдательности поискам нитей к выяснению тез тайн, которые официальной полицией были признаны непостижимыми.

Для Шерлока Холмса она всегда оставалась «Этой Женщиной». Я редко слышал, чтобы он называл ее каким-либо другим именем. В его глазах она затмевала всех представительниц своего пола.

В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире, и его привычки могли свести с ума любого человека, живущего с ним под одной крышей. Не то чтобы я сам был безупречен в этом отношении. <...> Но все же моя неаккуратность имеет известные границы, и когда я вижу, что человек держит свои сигары в ведерке для угля, табак — в носке персидской туфли, а письма, которые ждут ответа, прикалывает перочинным ножом к деревянной доске над камином, мне, право же, начинает казаться, будто я образец всех добродетелей.

— Знаете, Уотсон, — сказал он, — беда такого мышления, как у меня, в том, что я воспринимаю окружающее очень субъективно. Вот вы смотрите на эти рассеянные вдоль дороги дома и восхищаетесь их красотой. А я, когда вижу их, думаю только о том, как они уединенны и как безнаказанно здесь можно совершить преступление. — О Господи! — воскликнул я. — Кому бы в голову пришло связывать эти милые сердцу старые домики с преступлением? — Они внушают мне страх. Я уверен, Уотсон, — и уверенность эта проистекает из опыта, — что в самых отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской местности. — Вас прямо страшно слушать. — И причина этому совершенно очевидна. То, чего не в состоянии совершить закон, в городе делает общественное мнение. В самой жалкой трущобе крик ребенка, которого бьют, или драка, которую затеял пьяница, тотчас же вызовет участие или гнев соседей, и правосудие близко, так что единое слово жалобы приводит его механизм в движение. Значит, от преступления до скамьи подсудимых — всего один шаг. А теперь взгляните на эти уединенные дома — каждый из них отстоит от соседнего на добрую милю, они населены в большинстве своем невежественным бедняками, которые мало что смыслят в законодательстве. Представьте, какие дьявольски жестокие помыслы и безнравственность тайком процветают здесь из года в год.

— Но почему вы отказываетесь от еды? — Потому что голод обостряет умственные способности. Мой дорогой Уотсон, вы, как врач, должны согласиться, что при пищеварении мозг теряет ровно столько крови, сколько ее требуется для работы желудка. Я сейчас один сплошной мозг. Все остальное — не более чем придаток. Поэтому я прежде всего должен считаться с мозгом.

Удивительная, непостижимая вещь любовь, вот мы стоим тут двое, мы никогда не встречались до этого дня, никогда не сказали друг другу ни одного ласкового слова, не смотрели ласково друг на друга, и вот сейчас в минуту опасности наши руки инстинктивно потянулись одна к другой. Я потом часто вспоминал с удивлением об этой минуте, но тогда мне всё казалось естественным, и она потом часто говорила мне, что сразу же потянулась ко мне, уверенная, что найдёт во мне утешение и защиту. Так мы стояли вдвоём перед этим странным, мрачным домом, держась за руки, как дети, и наши сердца вдруг объял покой.

— Как странно у вас чередуются периоды того, что я, говоря о другом человеке, назвал бы ленью, с периодами, полными самой активной и напряженной деятельности. — Да, — сказал он, — во мне заложены качества и великого лентяя и отъявленного драчуна. Я часто вспоминаю слова Гете: Как жаль, что природа сделала из тебя одного человека: материала в тебе хватило бы и на праведника и на подлеца.

— Вы меня поражаете, Ватсон. С каких это пор у вас появилось воображение?
— Возможно, с тех самых, как я убедил читателей, что беспринципный наркоман на самом деле джентельмен и герой.
— Да, что и говорить, это было впечатляюще.

— Должен предупредить, что такой уровень потребления крайне вредит здоровью. Ваше сердце...
— Об этом не волнуйтесь, Ватсон. Там, где должен располагаться этот орган, вакуум.
— Семейная черта.

— Вам не откажешь в чувстве юмора, которое сейчас помогает вам снизить градус Вашего личного страдания. Вы недавно вышли замуж за мужчину с виду достойного доверия, который Вас бросил ради несносного компаньона с сомнительной моралью. Ваш приход сюда свидетельствует, что еще не все потеряно и примирение возможно.
— Господи, Холмс.
— Все, разумеется, я понял благодаря Вашим духам.
— При чем тут духи?
— Ну для меня это информация, а Вам несут угрозу.
— С чего это?
— С того, что я их узнал, а Вы нет.

— Ствол во рту. Пуля прошла через мозг. Напрочь снесена половина головы. Как он сумел выжить?
— В смысле, она.
— Что, прости?
— Не он, она.
— Да, да, разумеется.

— Я не наркоман, а потребитель. Это помогает бороться со скукой и активизирует работу мозга.
— Это же убивает! Ты в курсе, Шерлок?
— Контролируемое употребление не фатально, а воздержание не несет бессмертие.

— Вы живой человек. Вы прожили жизнь, и у Вас есть прошлое.
— Есть что?
— Было же, наверное.
— Было что?
— Вы поняли.
— Нет.
— Любовный опыт.
— Вы не дадите револьвер, мне захотелось им воспользоваться.
— Вы из плоти и крови, у Вас есть чувства, у Вас есть... должны быть импульсы.
— Боже, я никогда так не мечтал, чтобы на меня напал призрак-убийца.
— На правах друга, того, кто волнуется за Вас, я спрашиваю: что сделало Вас таким?
— О, Ватсон... Ничто, поверьте мне... Я сам себя сделал.

— Шерлок, постой, объясни. Мориарти жив?
— Я не говорил, что жив, я сказал: он вернулся.
— Так он мертв?
— Разумеется, он вышиб себе мозги, после этого не живут. Я устроил себе передоз, чтобы убедиться в этом. Мориарти мертв. Вопросов нет. Но важнее другое. Я точно знаю, что он будет делать дальше.

— Полетим вниз вместе? Нам уже нельзя разлучаться. В конце мы должны быть вдвоём — ты и я.
— Профессор, если не возражаете, я попросил бы вас отойти от моего друга. Мне кажется, его несколько раздражает ваша назойливость.
— Это нечестно! Вас двое!
— Мы всегда вдвоём. Вы не читаете «Стрэнд»?

— И как он вам? Другой Ватсон в другом месте?
— Умнее, чем кажется.
— То есть, чертовски умен.
— Чертовски умен.
— Почему бы вам просто не пожениться, ребята?
— Грубовато.
— Оскорбительно.

— Я провела расследование. Мистер Холмс меня попросил.
— Холмс, как вы могли...
— Нет, не этот. Тот, умный. Для меня было очевидно, что такое дело нельзя провернуть в одиночку. По моей теории, миссис Риколетти нужна была помощь друзей.
— Браво, Мэри. Тот, умный?

— Это игра, мой друг. Игра теней, и мы играем в неё — Профессор и я... В кошки-мышки, в плащ и кинжал.
— Скорее уж в паука и муху.
— Я не муха. Я кошка.
— Не мышь, а кинжал.

— Вы невероятно быстро поправились.
— Да... Да... Сам вытащил из себя шрапнель. Мэри сказала, у меня был ужасный доктор...
— Что ж, я... чрезвычайно... рад, что вы... ммм... ну... с нами...

— М — значит Мэри. О, вы поженитесь... Я вижу белые скатерти, о, кружевные салфетки...
— Кружевные салфетки... Холмс, Вашей распущенности поистине нет предела!
— Я не..
— О, Мэри станет толстой, и у нё вырастет борода...
— А бородавки?
— О, она будет вся в бородавках!
— Между прочим, это самое правдивое предсказание Флоры за всю жизнь...

— Я что, жалуюсь, когда вы играете на скрипке в 3 часа ночи, на беспорядок, на полнейшее отсутствие гигиены, или на то, что вы крадёте мою одежду?!
— Мы обмениваемся...
— На то, что вы постоянно поджигаете мою квартиру!
— Нашу квартиру...
— На то, что вы ставите эксперименты на моей собаке!
— Нашей...

Нескольких слов будет достаточно, чтобы рассказать то немногое, что осталось. Любые попытки найти тела были абсолютно безнадёжны. И там, в глубине этого дьявольского котла бурлящей воды и кипящей пены, навсегда останутся самый опасный преступник и главный поборник закона своего поколения. Я буду считать его самым лучшим и умнейшим человеком, которого я когда-либо знал...

Я пересматривал свои заметки о наших расследованиях за последние семь месяцев. Хотите узнать мое заключение? У меня психическое расстройство.

— А как насчёт незнакомого человека? Что вы скажете обо мне?
— Не думаю, что...
— Мне кажется, что сейчас...
— За ужином...
— В другой раз.
— Я настаиваю.
— Настаиваете?
— Мы с вами это обсуждали!
— Дама настаивает.

— Я прочитал содержимое. Пропавший человек, Люк Рердон. Метр пятьдесят. Рыжеволосый. Нет передних зубов... Дело раскрыто! Вы не её тип. Ей нужен рыжий гном.
— Карлик.
— Так вы согласны?
— Не согласен. Тут дело не в выборе слова. Вы извращаете размеры невысоких людей.
— Я сказал лишнее, я не хотел вас обидеть.

— Ужас! Почему единственная женщина, не безразличная вам, — всемирно известная преступница?
— Позвольте мне объяснить...
— Это вы мне позвольте! Она — единственный противник, обыгравший вас дважды. Она из вас верёвки вьет.
— Хватит издеваться, Ватсон.
— Что она хотела?
— Давайте не сейчас.
— Что вообще ей может быть нужно?
— Это не важно.
— Алиби? Борода? Человеческое каноэ? Сядет вам на шею и спустится по Темзе.
— Вас это не касается, ведь неправда ли, Ватсон? Вы ведь больше не станете мне помогать.