Вы здесь

Афоризмы и цитаты о боли

Грустные

Когда человеку больно, он причиняет боль другим. Я понял это, понаблюдав внимательно за собой. Если я был жесток или приносил кому-то боль, то потому, что глубоко внутри страдал сам.

Лучшие в рейтинге

Только через боль можно прийти к величию.

Все начинается с того, что ваш возлюбленный дарует вам пьянящую, сводящую с ума дозу того, о чем вы не смели даже мечтать — эмоциональный спидбол ошеломляющей любвии возбуждения.
Вскоре вы начинаете жаждать того внимания с болезненной одержимостью наркомана.
Когда у вас это отнимают, вам плохо, вы сходите с ума, не говоря об обиде на дилера, который изначально сподвиг вас на эту зависимость, а теперь отказывается выкладывать этот кайф. Черт его побери!
А ведь раньше он давал вам это бесплатно. А дальше вы обескровленная трясетесь в углу и знаете что продали бы душу за то, чтобы заполучить это еще хоть раз.
Тем временем объект вашего обожания начинает испытывать к вам отвращение.
Он смотрит на вас так, как будто первый раз видит. И что самое смешное вы не можете его в этом винить. Потом вы посмотрите на себя со стороны вы ужасно выглядите, вы даже сами себя не узнаете!
Потом вы достигаете конечно пункта страстной влюбленности, полного и безжалостного уничтожения себя.

— Тебе больно?
— Голова — это пустяки, у меня болит сердце, будто ты в него нож вонзила. Ты мне нравишься больше, чем я бы этого хотел.

С минуту в комнате стоит напряжённая тишина; затем от двери раздаётся звук, не поддающийся передаче с помощью алфавита — греческого или английского, не важно: что-то вроде «урргхх» или «арргхх», одновременно очень глубокого и более высокого тона; может показаться, что кому-то медленно режут горло или у кого-то выжигают душу; что чьё-то терпение выходит за пределы всяческого терпения, боль — за пределы нестерпимой боли. Звук раздаётся близко, но в то же время будто бы исходит из самых дальних глубин Вселенной, исторгнут из запредельной и в то же самое время глубочайшей внутренней сути одушевлённого существа, из самой сути его страдания.

— Тереза! — вырвался из груди Томаса дикий крик, заглушивший весь остальной шум. Он пополз к ней. Лицо девушки было залито кровью, торчащая из-под камня рука, по-видимому, была сломана. Он снова позвал её по имени. Мысленно он видел окровавленного, падающего замертво Чака и безумные глаза Ньюта. А теперь вот Тереза. Все трое были его близкими друзьями. И всех троих ПОРОК забрал у него. — Прости меня! — прошептал он, зная, что она всё равно его не слышит. — Прости меня... Губы девушки шевельнулись, и он склонился поближе, чтобы разобрать её слова. — И ты меня... — выдохнула она. — Я всегда... тебя... И в этот момент кто-то рванул Томаса прочь, попытался поднять на ноги. У него не было сил сопротивляться. Тереза погибла.

Не стоит заглядывать под чужие маски. Потому что иногда ты можешь увидеть то, чего совсем не ждешь. Сломанную напрочь психику. Вдребезги искалеченную душу. И больные, страшно больные глаза.

... я взвыл от тоски уже во весь голос, боли не было, это было гораздо хуже. Жесточайшая депрессия выкручивала сердце, выжимая оттуда всё досуха, но резкая боль прекратила душевные страдания.

Год — это совсем не так долго, в самом деле. Даже не достаточно долго, чтобы можно было без боли вспоминать его смех, когда они были наедине, его доброту к подданным, звук его голоса, его твёрдую походку, острую проницательность пытливого ума и хорошо знакомые признаки разгорающейся страсти, которая вспыхивала в ответ на её страсть.

Но ты-то зачем его съел? — Хотел ощутить биение жизни, — сказал Татарский и всхлипнул. — Биение жизни? Ну ощути, — сказал сирруф. Когда Татарский пришел в себя, единственное, чего ему хотелось, — это чтобы только что испытанное переживание, для описания которого у него не было никаких слов, а только темный ужас, больше никогда с ним не повторялось. Ради этого он был готов на все.

Боль довольно странная вещь. Когда кажется, что ты не способен вытерпеть еще одного мгновения, она отступает. Просто ждет удобного момента, чтобы вернуться.

В кругу семьи люди частенько, сами того не ведая, умеют одним жестом причинить страшную боль, а сам по себе этот жест может быть совершенно невинным.

Красивая вещь никогда не даёт так много боли, как и неспособность слышать и видеть её.

Всё пройдёт… Не будет ни следа
на песке, холодном и остылом.
Всё исчезнет: светлая звезда,
золотом прошитая руда,
серый сон и слезы в детстве милом.

Надо перейти через что-то, смерть в семье, развод, неожиданное и больное, упасть в самый низ, а потом выйти оттуда на высшую точку, которая станет высочайшей в жизни.

Кто любит причинять другому боль, не ведает, сколь много удовлетворения приносит человеку ощущение душевного тепла, переживаемое в тот момент, когда он дарит людям искреннюю радость.

Те, кто молится сегодня вечером.. Пожалуйста, молитесь за мир, не за месть...

Помните, соль разъедает раны, не сыпьте соль на рану. Добавить рафинад в свою жизнь и впустить новую любовь — это искусство жить мудро!

Любовь, как боль, постепенно проходит. Вытесняется новыми эмоциями.

В общем, я знаю, какие ощущения у человека раздавленного и абсолютно уничтоженного, и до чего ужасно чувствовать боль там, где прежде не болело. И совершенно не важны новые причёски, и подвиги в тренажёрном зале, и весёлые буйства с подружками в баре. И всё равно каждую ночь ты будешь вспоминать мельчайшие детали и мучить себя вопросом: «Отчего ты всё понимала неверно? И как, чёрт подери, могло показаться, что ты ужасно счастлива?» А порой тебе удается убедить себя в том, что он прозреет и вернётся к тебе. Но потом, как бы долго твои переживания ни длились, ты всё равно идёшь дальше, и новые люди дают тебе понять, что ты чего-то стоишь, и осколки души снова собираются вместе, и твоё наваждение, все эти годы, которые ты потратила впустую, уходят в прошлое и забываются.

Всякий раз, когда меня окрыляли чувства, я больно падала. Всякий раз. Встречаешь парня, всё замечательно... Любая другая в этот момент подумала бы: «Вот оно наконец — счастье». А я только жду, что вот-вот опять расшибусь.

Её смерть сделалась препятствием для другой любви. Ребёнок, которого я любил, ушёл. Но долго после её смерти я чувствовал, как её мысли текут сквозь мои. Отрава осталась в ране, и рана никак не затягивается.

Ты плывёшь по предсказуемой жизни, и тебе кажется, что ты капитан. Потом получается — ни смысла, ни любви. Пока больно — живёшь. Боль кончается, а на камнях ничего не растёт.

— Наверное, в конечном счёте, вся жизнь — это череда расставаний, но больней всего бывает, если с тобой даже не удосужились проститься.

Зачем ты делаешь больно тем, кто тебя любит? Они ведь беззащитны из-за любви к тебе.

Мы хотим, чтобы все осталось, как было. Мы миримся с болью, потому что боимся перемен, боимся, что все рассыпется… Мы оба заслуживаем лучшей участи, чем оставаться вместе только из страха саморазрушения.

— Я тебя прошу, пожалуйста, представь свою жизнь...30 лет спустя 40 лет.. какая она? Если это жизнь с ним — уезжай! Уезжай, я тебя уже терял и, наверное, выдержу это снова, если ты именно этого хочешь, только не ищи лёгкого пути..
— Лёгкого пути? Нет легкого пути! Любой мой выбор причинит кому-то боль.

Говорят, что время лечит раны. Это неправда, время никого не лечит. Просто мы становимся сильнее, привыкаем к боли и перестаём обращать на неё внимание. Она превращается во что-то привычное, во что-то, с чем можно смириться, как смиряются с неизлечимыми увечьями. Люди, потерявшие руки, учатся писать, а порой и рисовать ногами… Так и мы учимся жить с истерзанным сердцем и улыбаться новому дню, будто никто не ломал наших крыльев. Раны не затягиваются, это мы становимся достаточно сильными, чтобы жить с ними и даже быть счастливыми. Конечно, я уже никогда не буду прежней. Во мне умерла надежда, осталась по ту сторону бытия. Я больше не верю в то, что ты однажды изменишь решение, я перестала ждать, что судьба приведёт тебя ко мне неведомыми тропами, во мне нет той резкой боли. Я могу жить без тебя. Теперь – да. В конце концов, жить – это не такой уж подвиг. Но люблю ли я тебя всё ещё? Вот на какой вопрос мне предстояло ответить.

Долгое время я... не чувствовал боли... Потому что был... мёртвым. Так было нужно, потому что... мертвец неуязвим. Я так думал. Я привык быть мёртвым. Мне не нужно было бояться за свою жизнь, думать о том, что я буду есть завтра, не схватят ли меня... Что бы ни случилось — я могу перестать двигаться, говорить, сражаться, но мертвее, чем я есть, уже не стану... Это и в самом деле страшно, госпожа Соловушка, но быть живым было ещё страшнее... Но вот случилось что-то, и я понял, что обманывал себя. Что я — живой, что я должен чувствовать боль, иначе я... Я стану хуже волколака. Мёртвые должны лежать в земле, а живые должны ходить по земле и чувствовать боль. Если ты возьмёшь её у меня, я боюсь, что опять не буду знать, живой я или мёртвый.

Боль бывает разной: физической, душевой и магической. Боль бывает с массой различных оттенков, когда каждый из них способен извратить все состояние до невозможности. Боль бывает океаном, которые поглощает сознание, а бывает раскаленными шипами, которые вонзаются в каждую клеточку тела. Боль бывает песком, которые пересыпаясь по магической составляющей – ауре, доставляет массу самых «приятных» ощущений.

Время стирает из памяти самое больное, самое острое (жить-то надо!), и все-таки оно иногда, бывает, вспыхивает в душе чем-то саднящим, горьким...

Попросить прощения — это только слова. Даже если внутри все разрывается от боли, если стыд едкой кислотой выжигает нутро, оставляя сухие серые хлопья.

Я слился с этой болью, мы с ней — одно целое, мы пульсируем вместе, в такт бешеному ритму сердца, которое, кажется, сейчас выпрыгнет из заполненной болью груди.

Смерть дочери — такая умопомрачительная боль, по сравнению с которой все физические боли становятся чем-то преходящим и мелочным. То, что должно было стать плюсом, превратилось в минус, прочерк, черту между двумя датами — рождения и смерти.

Есть раны, которые не заживают никогда. Бывает, ты чувствуешь боль не сразу. Какое-то время ты живешь по инерции — тебе кажется, что ничего не изменилось. И все, что произошло — только сон, летучая греза. Вот сейчас ты проснешься, и все будет, как прежде. Но проходит время, а тягучий кошмар продолжается, и в один прекрасный день ты, наконец, всем сердцем, всем разумом, всем существом своим осознаешь реальность утраты. Ты понимаешь, что никогда, никогда больше не поговоришь с дорогим тебе человеком, не увидишь его на пороге, не коснешься его руки, не заглянешь в глаза. Его больше нет. От этой мысли тебе захочется колотить кулаками о стены, захочется бежать, куда глаза глядят — но ты знаешь: убежать от этого невозможно, ничто не сможет избавить тебя от этой боли. И теперь тебе с этим жить.

…Тогда это была адская смесь: острая, разрывающая все внутри боль потери, панический, до озноба, неверие в свои силы, отчаяние... Я тогда как будто зажмурилась, как будто мне нужно было пробежать... ну, скажем, через кладбище с привидениями и жуткими монстрами. Если бежать, закрыв глаза — вроде не так и страшно. И еще надо стиснуть зубы. Иначе превращаешься в беспомощный скулящий комочек, который неизбежно погибнет. Беспомощный, дрожащий от ужаса комочек я загнала в самую глубь души — пусть скулит там в уголке. А снаружи — ледяное спокойствие и выдержка. Иначе не выжить.

Зачем навязывать себя тому, кто не хочет с тобой общаться?! Осознавать это горько, больно и обидно. Но необходимо!

Когда человек умирает, его ничто «здешнее» уже не беспокоит. Не ноет сломанная в детстве нога, не стыдно за выношенный костюм, не саднят невыплаченные долги. Потому что «там» (что бы это «там» ни означало) нет ни переломов, ни качества костюма, ни долгов. Все терзания, весь стыд, вся боль остаются здесь, среди живых.

Сколько же подчас в человеке таится скрытой боли, глубоко запрятанной и упакованной. Страшно подумать!

Перемена разговора часто служит у людей, для того, чтобы выстоять перед лицом опасности и хоть на минуту приглушить душевную боль.

Иногда боль страшна не сама по себе, а как преддверие того, о чем пока имеешь очень смутное и оттого тревожащее представление.

Душа страдает куда тяжелее, чем тело. Просто тело громче кричит о своей боли.

А ты знаешь, что между концом и новым началом есть некий промежуточный мир? Это – раненое время. Это – болото, куда стекаются мечты и тревоги и забытые намерения. Тебе в это время будет тяжело. Но ты не должен недооценивать этого переходного периода, этого перехода от расставания к новой жизни. Не торопись. Иногда такие «пороги» оказываются шире, чем хотелось бы, и их не перешагнуть в один прием.

Когда человеку сначала дают надежду, пусть ненадолго, а потом отнимают, боль от потери усиливается стократ. Лучше уж совсем ни на что не надеяться, чем воспарить в небеса, а потом камнем упасть вниз.

... «Больно не будет». Я глядел на него. Когда взрослые так говорили, не важно о чем, потом было очень больно.

Люди почему-то считают, что мера или острота боли зависят от силы удара. Дело не в том, насколько силен удар. Дело в том, куда он придется.

... предательство причиняет боли не меньше, чем удар.

Не видя личностей, мы видим лишь цифры: тысячи умерших, сотни тысяч умерших, «число жертв может достичь миллиона». Прибавьте к статистическим данным мысли и чувства отдельных личностей, и они обратятся в людей. Впрочем, и это тоже ложь, ибо страдают столько людей, что сам размах чисел отупляет. Смотри, видишь раздутый живот ребёнка, его скелетные ручки и мух, ползающих в уголках глаз? Лучше тебе станет, если ты узнаешь его имя, его возраст, его мечты, его страхи? Если увидишь его изнутри? А если тебе все же станет лучше, то разве мы не ущемим этим его сестру, что лежит подле него в обжигающей пыли, — искажённая и вздутая карикатура на человеческое дитя? Положим, мы станем сострадать им. Но что в них такого? Почему они важнее тысячи других детей, которых опалил тот же голод, тысячи прочих юных жизней, которые вскоре станут пищей для мириадов извивающихся мушиных детей? Мы возводим стены вокруг этих мгновений страдания, чтобы они не смогли ранить нас, и остаемся на своих островах. А сами эти мгновения покрываются гладким, переливчатым слоем, чтобы потом соскользнуть, будто жемчужины, из наших душ, не причиняя настоящей боли.

Всё можно пережить, каким бы невозможным это не казалось вначале. Со временем скорбь ослабнет. Не то чтобы она исчезла совсем, но с тем, что остаётся, уже можно жить.

Личность есть боль. Героическая борьба за реализацию личности болезненна. Можно избежать боли, отказавшись от личности. И человек слишком часто это делает.

Если перестать притворяться, будто все чертовски паршиво и выхода нет — а именно в этом я себя и убеждал все время, — то лучше не станет, даже наоборот. Уверяя себя в том, что жизнь — дерьмо, ты словно находишься под анестезией, а если перестать это делать, становится понятно, где болит и насколько сильно, и опять же лучше от этого не будет.

Вместо того чтобы сосредотачиваться на внутренней боли, попытайтесь облегчить боль другого человека. Сосредоточьтесь на помощи нуждающимся.

Когда тебе больно, ты окружаешь себя стенами, чтобы не испытывать новой боли. Но невозможно окружить стеной собственное сердце. Если ты сможешь полюбить себя таким, какой ты есть, осознать свою естественную внутреннюю красоту, то и окружающие это почувствуют. Они потянутся к тебе и поймут, насколько ты прекрасен.

В боли человек одинок. Боль и страдания — то, что невозможно разделить с другими.

Сила любви одного существа к другому, растворяет страх, отчаяние и любую боль, примиряет с чем угодно, ломает устои и сокрушает принципы.

Все исчезло, уступив место любви, которая взошла на руинах отчаяния и боли, – прекрасный чистый цветок, непорочный, как в день творения.

Я любил тебя всегда. Я переродился! Я как будто сам содрал свою кожу… и, корчась от боли, обнаружил, что у меня есть сердце…

Всегда нужно знать, какую боль причиняешь тому, кого любишь. Чтобы сто раз подумать, прежде чем сделать это.

Боль ушла, душа наполнилась другой музыкой. Не той, которая заставляет плакать, а той, от которой расцветают улыбки, которая не сопереживает плачущим сердцам, а дарит им утешение и надежду.

Надежда лопнула. До сего момента я не подозревал, что это не просто выражение – она действительно лопнула: резко, больно, как пузырь от ожога на коже.

Причиняет боль только настоящее, и мы носим его в себе, словно некий гнойник страданий, ни на минуту не покидающий нас в промежутке между двумя бескрайними полосами чистого счастья.

Когда дела идут плохо, закрой рот. Если ты что-нибудь скажешь, твоими словами всегда смогут воспользоваться против тебя...

Когда мы говорим, что страшимся смерти, то думаем прежде всего о боли, её обычной предшественнице.

— Я расскажу тебе кое-что о боли, Папочка, — усмехнулся Дидж, прикрыв глаза. — Она очень хорошо делит время на куски. «До» и «после». Жизнь превращается в нить с узелками. Каждый узелок — это боль, какая-нибудь очень сильная эмоция, воспоминание. Переломный момент. Либо не преодолеешь этот узелок и повернёшь назад, либо преодолеешь и никогда больше не будешь прежним, не будешь жить как раньше, или вообще не будешь жить. — Точка возврата, — задумчиво проронил Блисаргон. — У каждого есть такая точка…

Вот есть порог боли. Человек теряет сознание, чтобы не умереть. А есть порог горя — вдруг перестаёт болеть. Ничего не чувствуешь. Вообще ничего.

... Возьмем куклу, например. Хоть булавкой её коли, хоть башку откручивай напрочь – молчать будет, как убитая. А человек почему-то на ее месте обязательно заорет, как будто его режут, стоит только чуть посильней булавкой кольнуть, если без очереди на укол влез, бессовестный. Но вот до какой степени он терпеть может, это науке, к сожалению, пока не известно, не установлено.

Если ты не сумеешь заставить женщину плакать — будешь плакать сам. Не бойся делать больно — так надо.

Боль будит чувства. Избавление от боли может дать только доставивший ее.

Все вы, дорогие мои, попали в трагедию. Потому что в этой книге — трагедия. Но там, снаружи, в жизни, вам придется потяжелее. Там властвует комедия... А в комедии больно.

Нет ничего более тяжкого, чем сочувствие. Даже собственная боль не столь тяжела. Как боль сочувствия к кому-то, боль за кого-то, боль, многажды помноженная фантазией, продолженная сотней отголосков.

Занозу из души так просто не вытащишь. Нужно победить боль, отогнать её, притвориться, что больше не думаешь о ней, но и это притворство требует усилий.

Я люблю свою собственную жену. Это моя эротическая тайна, которая для большинства людей совершенно непостижима. Этого никто не понимает, и менее всех моя жена. Она думает, что любовь выражается лишь в том, что для вас не существует других женщин. Это форменная чушь! Меня постоянно влечёт к той или иной чужой женщине, но стоит мне овладеть ею, какая-то мощная пружина отбрасывает меня от неё назад к Камиле. Иногда мне кажется, что я ищу других женщин только ради этой пружины, ради этого броска и восхитительного полёта (полного нежности, желания и смирения) к собственной жене, которую с каждой новой изменой люблю всё больше.

Ты страдаешь. Ты улыбаешься людям, но твоя душа кричит от горя, которое нельзя выразить. Тебе просто некому его рассказать, потому что для всех остальных оно покажется мелким и ничего не стоящим. У них же кредиты, измены и проигрыши любимой команды... В футбол или хоккей, это все так важно! А тут ты со своим страданием, которое и объяснить-то толком не получается.

Боль не укладывается в одно слово. Боль должна быть маленьким рассказом.

Все наслаждения, все радости, которыми любовь одаривает людей, им рано или поздно приходится искупать страданиями. И чем сильней любишь, тем тяжелей будет грядущая расплата — боль. Ты узнаешь боль одиночества, боль ревности, боль непонимания, боль измены и несправедливости. Холод будет пронизывать тебя до мозга костей, кровь твоя превратится в колкие ледышки, ты почувствуешь, как они перекатываются у тебя под кожей. И механизм твоего сердца разобьется вдребезги.