Вы здесь

Афоризмы и цитаты об одиночестве

Мудрые

Орлы летают одиноко, бараны пасутся стадами.

Грустные

Классные

Ходячее противоречие? Я окружен людьми и при этом чувствую себя одиноким. Я требую хоть немного нормальности, но когда получаю ее, я словно не знаю, что мне с ней делать, я больше не знаю, как быть нормальным человеком.

Лучшие в рейтинге

Твит серьёзности: мы все обязаны научиться быть счастливыми будучи одинокими; тогда все начнет меняться.

Ты счастлива, возлюбленная жена, скажи мне? Почему я замечаю в твоих глазах печаль и усталость? Знаешь, просто хочется счастья, и я иду на работу, чтобы ты могла съездить на море, ты так давно хочешь на море. Я иду на работу, день за днем оставляя тебя в одиночестве, в путанице проблем и забот, о которых ты научилась молчать, чтобы не портить то короткое время, отведенное нам побыть вдвоем. Но иногда мне становится очень страшно, что на долгожданное море в итоге приедут два чужих и малознакомых друг другу человека.

Я пропитана, вся пропитана алкоголем и сигаретами, одинокие спят одетыми, а бывает и неумытыми.
А бывает, совсем не спят они, на постелях своих распятые, и баюкают, будто спятили, телефонные номера.
Эти судороги сердечные — бесконечные, бесконечные, никакого вам нах*й завтра, никакого в п*зду вчера.

Одиноким можно быть где угодно, но у одиночества городской жизни, в окружении миллионов людей, есть особый привкус. Казалось бы, подобное состояние противоположно жизни в городе, громадному присутствию других человеков,  — и всё же, чтобы развеять чувство внутренней отделённости, одной лишь физической близости недостаточно. Живя бок о бок с другими, удаётся — очень запросто — ощущать себя оставленным и отделённым. Город, бывает,  — место одинокое, и если признать это, становится ясно, что одиночество — совсем не обязательно физическое уединение: это отсутствие или скудость связи, сплочённости, родства, невозможность по тем или иным причинам обрести всю необходимую близость. Неудовлетворённость, как сообщает нам словарь, от отсутствия близких отношений с другими. Едва ли удивительно в таком случае, что одиночество достигает апофеоза в толпе.

На сердце у тебя лежит дума такая, что яснее солнышка красного, милее вешнего дня, светлее ключевой воды да и крепче камня горючего. Искал ты её с молодой девицей, искал с вещей чаровницей, искал и с острыми мечами, ратными полками. Да не нашёл! Так не грусти, голубь, что и девицу ты потерял, и чаровницу, и мечи, и полки. За сердечной думой своей не полком ходят, а только в одиночку.

Мысль, что я абсолютно один, сводит меня с ума. Это как роды. Все обрезано. Все отделено, вымыто, зачищено; одиночество и нагота. Благословение и агония. Масса пустого времени. Каждая секунда наваливается на вас, как гора. Вы тонете в ней. Пустыни, моря, озера, океаны. Время бьет, как топор мясника. Ничто. Мир. Я и не я.

Иногда безнадежность хватала меня за горло, тогда я одевался и уходил. И время от времени забывал возвращаться. Тогда я чувствовал себя несчастнее, чем раньше, потому что знал: она ждет меня и ее большие печальные глаза устремлены вдаль. И я возвращался как человек, у которого есть долг. Ложился на кровать, а она ласкала меня; я изучал морщинки у ее глаз и корни ее волос, где пробивалась рыжина. Лежа так, я часто думал о той, другой, которую любил, думал: вот бы она лежала рядом со мной… Те долгие прогулки я совершал триста шестьдесят пять дней в году! – и вновь повторял их в мыслях, лежа рядом с другой женщиной. Сколько раз с той поры я прокручивал в голове эти прогулки! Самые грустные, унылые, мрачные, бесцветные, безобразные улицы, когда либо созданные человеком! В душе отзывалось болью мысленное повторение тех прогулок, тех улиц, тех несбывшихся надежд. Есть окно, да нет Мелизанды; сад тоже есть, да нет блеска золота. Прохожу опять и опять: окно всегда пусто. <...> Те же дома, те же трамвайные пути, все то же. Она прячется за занавеской, она ждет, когда я пройду мимо, она делает то или делает это… но нет ее там, нет, нет, нет. <...>

Быть может, великая заповедь «понять человека — простить человека» равносильна подпольной мудрости «лги людям»? Но мы же знаем, что ложь противоречит самой сути природы, которая не способна лгать. Если температура поднимается, камень расширяется. Он не способен не расширяться, потому что лишен способности лгать. Человек лгать способен. Тогда получается, что мы, может быть, и вершина природы, но и исчадие ее, мы — нечто, противоречащее сути. И если бы я принимал участие в конкурсе на определение того, что такое «человек», в конкурсе, который продолжается без всякого успеха уже десять тысяч лет, то предложил бы такую формулировку: «Человек — существо, обладающее способностью лгать и не могущее существовать без этой способности, ибо обречено на страх перед одиночеством». Именно страх перед одиночеством вынуждает нас лгать и терпеть чужую ложь и на пароходе, и в космосе, и в семье.

Я выла. Беззвучно. Не плача. Выла, потому, что в этом мире у меня больше никого не осталось… …только что ушёл в хаос единственный, кто любил меня не за что-то, а вопреки всему… …князь, который так любил свою дочь, что убил смертного, в чьём сердце долг пересилил любовь…

Быть потерянным и одиноким — это одно, но когда окружающие видят, что ты потерянный и одинокий, — это совсем другое.

Сейчас так сложно в таком огромном городе, в таком огромном мире, где так много людей, найти одного единственного человека, который будет тем самым. Все бегут мимо, все спешат, все скупают модные вещи, чтобы потом в них пройти по улице с высокомерным взглядом. Люди работают по сорок часов в неделю, а оставшиеся сто тридцать пять часов спят, едят и подыхают от тоски в своих душных, бетонных квартирах, среди ненужного мусора и бесполезных вещей.

Одиночество, как наркотик, ибо вызывает зависимость.

В одиночестве, только собственными силами, в поте лица своего, пока не поздно, надо разрешить загадку, достичь полной готовности к смерти или уйти из этого мира в отчаянии.

Я искал наслаждений, но что я нашел,
кроме бед и забот, кроме горя и зол?
Горький труженик, я ничего не добился.
Разве я хоть подобье покоя нашел?
Обратился я к вере, отшельником стал.
Мимолетные блага ценить перестал.
Суеты и страстей сторонюсь, как заразы.
Прозевал свое счастье, удачу проспал.
Я мираж догонял, выбивался из сил.
Я за каждую радость печалью платил.
От услады любой я испытывал горечь,-
видно, в детстве еще я отраву вкусил.
Что мне дружба — усталое сердце болит,
даже друг одиночества не отдалит.
Жизнелюбы, увы, кроме гибели скорой,
вам безжалостный рок ничего не сулит.
Я гляжу в глубину моей горькой души,
постигаю себя в одинокой тиши.
Что дороже смирения и бескорыстья?
Эти блага бесценны всегда хороши.
Удовольствуюсь малым — достойный удел.
Удаляюсь от всех человеческих дел
Воздержание — вот добродетель и разум.
Очищение душ — в обуздании тел.
Жизнь изведав, соблазны давно одолев,
укротив даже зверя по имени Гнев,
предпочел я пустыню шумливому рынку,
все живое отринув, забыв и презрев.

Нет звука громче, чем молчание телефона.

Я не читаю много, но когда я действительно читаю, то читаю внимательно.
У меня нет времени, чтобы перевести то, что я понимаю, в форму разговора.
Я исчерпал все разговоры, когда мне было девять лет.

Всё пройдёт… Не будет ни следа
на песке, холодном и остылом.
Всё исчезнет: светлая звезда,
золотом прошитая руда,
серый сон и слезы в детстве милом.

Я в дом пустой
Вошёл
И покурил немного...
Мне захотелось
Одному побыть.

В счастье, как и в горе, человек одинок.

But though I'll gladly trace these scenes with thee,
Yet the sweet converse of an innocent mind,
Whose words are images of thoughts refin'd,
Is my soul's pleasure; and it sure must be
Almost the highest bliss of human-kind,
When to thy haunts two kindred spirits flee.

Самое худшее одиночество — это остаться среди тех, кто не понимает тебя.

Как скорлупа, разбитая снаружи,
Родимся мы.
И каждый не готов
К рукам зимы, к глазам консольных ружей.
И каждый слаб.
И каждый стоит слов.
Мы в наших комнатах растем, живем и дышим,
Где стены правы — стены говорят,
Нас повторяя, проявляя лишней
Строкою мебели, строкой на новый лад.
Нам закричать бы, голос к небу вскинуть,
Нам все сказать, пока слова крепки.
А, впрочем, нет.
Не так все очевидно:
Не мы, но нами время говорит.
Оно глаголит.
Девушка-записка.
Мужчина-книга, пахнет лист спиртным.
И каждый сам уже итог и смысл.
И каждый — слово.
Но неизречим.

Одиночество — это когда те, кого ты любишь, счастливы без тебя.

Когда мы одиноки, нам хочется найти правильного человека, чтобы засыпать с ним и просыпаться, но мы все такие суки, что, получив это, начинаем хотеть чего-то другого.

Принцесса, дражайшая Мари, дитя мое, если сегодня я отважился вам написать, как в свое время отважился вас полюбить, то от того лишь, что прежде, чем похоронить себя в тиши Мокомбо, я должен сослужить вам последнюю службу. Я боюсь за вас, мадам. Мне выпало счастье столько долгих часов наблюдать за вами, так кто лучше меня знает вас? Кто лучше меня знает, как вы невинны? Никогда не предлагали свое общество, всегда держались в тени, ожидая, когда к вам обратятся. Вас терзали скандалы, излилы, принуждения. Вы брели по жизни в одиночестве, как паломник во мраке. Не обманитесь в своей звезде, Мари. Я знаю, где она — на длину ладони выше созвездия Дельфина, за которым мы вместе наблюдали. Я дал ей ваше имя. И у меня есть причина верить, что она ваша. Когда я рассказываю ей о своих горестях, она гаснет.

— Куда вы сейчас?
— Надо найти какую-нибудь квартиру.
— Примите совет опытного одиночки: будьте осторожны при выборе квартиры. Отныне она станет вашим лучшим другом, если не единственным. Когда мужчина остаётся один, он хватается за первую попавшуюся квартиру, а оказывается, что она выглядит не лучше, чем камера смертников на Борнео.

Над озером расстилался туман, проходя прямо через мое тело, скользя по лицу. Он знал, что я был совсем один, сейчас я это чувствую. Вода — это одеяло, и оно удерживает меня внизу. Сегодня я тону в холодной черной глубокой жидкой ночи. Все остальное — просто размытые говорящие лица. Они поедают меня, они меня бьют, они помогают мне утонуть.

Мы рабы судьбы, чар, королей и безрассудных людей, в чьём яде обитает  болезнь. Так чары мака могут усыпить нас, и мы уснем мёртвым сном. А когда этот сон кончится, мы проснемся в вечности и исчезнем. Умрёт сама смерть.

Я всегда думала, что во время нашего вынужденного одиночества надо получать удовольствие от того, что мы одни. Но главное — во всём знать меру, ведь есть опасность, что тебе настолько понравится быть одной, что ты упустишь свой шанс встретить классного парня.

Одиночество подобно куску янтаря, внутри которого бабочка сохраняется вечно, в неизменной красоте. Лишь в одиночестве душа и тело женщины остаются чистыми и молодыми.

Куда бы ты ни уехала одна, ты везде будешь одна. Одиночество – верный и навязчивый спутник, ему не нужны визы и авиабилеты, оно не требовательно к пище и месту проживания. Порою одиночество может отстать на несколько часов, и тогда, оказавшись на новом месте, ты думаешь, что избавилась от него. Но оно всё равно догонит. А иногда оно опережает тебя – и тогда, едва приехав в незнакомый город, ты хочешь поскорее убежать куда-нибудь ещё, туда, где у одиночества нет никаких шансов.

Однако одиночество необязательно связано с внешним или объективным отсутствием компании; это психологи именуют социальной изоляцией или нехваткой общения. Совершенно точно не все люди, живущие без всякой компании, одиноки; вместе с тем можно переживать острое одиночество, находясь в отношениях или общаясь с друзьями. Почти две тысячи лет назад Эпиктет писал: «Если кто-то — один, это не значит, что тем самым он и одинок, так же как если кто-то — в толпе, это не значит, что он не одинок». Такое ощущение возникает из-за прочувствованного отсутствия или недостатка близости, и тон этого ощущения — в диапазоне от неудобства до хронической невыносимой боли. В 1953 году психиатр и психоаналитик Гарри Стек Салливан предложил определение, действительное до сих пор: «чрезвычайно неприятное и сильное переживание, связанное с недостаточным восполнением нужды в человеческой близости».

В своём очерке Фромм-Райхманн не раз возвращается к вопросу неизречённости, отмечая, как неохотно обращаются к предмету одиночества даже самые страдающие от него пациенты. Один из случаев в её практике: женщина-шизофреник попросила своего психиатра об отдельном приеме, чтобы обсудить свой опыт глубокого, безнадёжного одиночества. После нескольких бесплодных попыток она в конце концов взорвалась: «Я не знаю, почему люди мыслят себе ад как место, где жар и пылают огни. Это не ад. Ад — это отчуждённо вмёрзнуть в кусок льда. Вот где я нахожусь».

Я работала, но дел мне не хватало, а по вечерам наступало скверное время: я возвращалась к себе в квартиру, садилась на диван и смотрела, как за окном включается наружный мир, лампочка за лампочкой. Я очень хотела не быть там, где находилась. По правде сказать, беда состояла вот в чем: то, где я была, не находилось нигде. Жизнь казалась мне пустой и ненастоящей, до позорного истончившейся,  — так стыдятся носить запятнанную или ветхую одежду.

Об одиночестве сказано недвусмысленно: оно бесцельно, то есть, как выразился Роберт Вайсс в своем основополагающем труде на эту тему, «хроническое заболевание без положительных черт». <...> В 1929 году Вирджиния Вулф описала у себя в дневнике чувство внутреннего одиночества, в котором, как ей казалось, полезно разобраться, и добавила: «Вот бы суметь поймать это чувство — чувство пения действительности, когда некто влеком одиночеством и безмолвием прочь из обжитого мира».

Я никому не мешаю. Это хорошо! Я больше никому не мешаю и не заставляю никого страдать. Это очень хорошо!!! ***ь! Мне просто некому мешать.

— Хватит ныть, что ты самый одинокий на свете! — Но если это так? — Что же мне, молча подыхать теперь от одиночества? — Остальные же подыхаю! И ничего! Молчат!!!

Вы замечали, что особенно одиноким чувствуешь себя именно в знакомых с детства местах, куда возвращаешься с какими-то предчувствиями и ожиданиями необычного? А там уже все чужое…

Брошена. Короткое глупое слово. Можно тысячу раз читать об этом в книгах, тысячу раз думать, что не найти сюжета банальней. Это так… Но лишь до тех пор, пока не бросят тебя. А тогда можно до бесконечности говорить о банальности тусклому зеркалу, откуда бессмысленно глядят на тебя пустые погасшие глаза.

Одиночество — странная вещь. Иногда к нему стремишься, сторонясь от любого, кто подходит слишком близко. Но чаще оно пугает.

У каждого из нас бывают и радости и несчастья, но радостью мы стараемся поделиться с близкими, а горе стремимся пережить в одиночку.

Одиночество в семье подобно чернилам, разлившимся на белый лист бумаги. Вроде бы они были созданы для написания красивых слов, фраз, мыслей и, взаимодействуя с бумагой, смогли бы сотворить настоящее произведение искусства. Но чернила разливаются и, разлившись, губят и бумагу, и себя вместе с ней…

Одному живется если не счастливо, то хотя бы спокойно, а покой – это ведь немало… Может быть, это даже больше, чем счастье.

Как ни парадоксально, некоторые люди не хотят расставаться со своим одиночеством, цепляясь за него, как застенчивый малыш за мамину юбку.

Насколько же беззащитен и одинок человек в этом грешном мире! Когда что-то случается с одним, другие редко приходят на помощь – каждый обязан позаботиться о себе сам.

Когда знаешь, что ни у одного тебя на свете есть проблемы, то сразу же пропадает желание забиться в угол и жалеть себя.

Тот, кто находит истину в чувстве и хранит его бережно, как реликвию жизни, любой опасный поворот событий перенесет без травм, потому что невидимый ремень безопасности (вера) всегда выручит его в чрезвычайных моментах. Да, иногда такие люди слышат тишину, тиканье часов и поскрипывание старинной мебели, но все это происходит под бой сердца. Тот, кто проклинает любовь и начинает командовать временем, никогда не услышит тишину, потому что вся жизнь оказывается в ловушке пустоты.

Телесный недостаток может повести к, своего рода, умственному избытку. Но получается, что и наоборот бывает. Умственный избыток может вызвать в человеке сознательную, целенаправленную слепоту и глухоту умышленного одиночества, искусственную холодность аскетизма.

Нельзя помочь умирающему, нельзя, даже присутствуя при этом. Конечно, люди могут стоять рядом с больным или умирающим, но они находятся в другом мире. Умирающий совершенно одинок. Одинок в своих страданиях и смерти, как был он одинок в любви даже при максимальном взаимном удовольствии.

От разговоров о личных отношениях ему всегда становилось неловко. Они угрожали нарушить его одиночество — то одиночество, которое одна часть его сознания осуждала (потому что он чувствовал себя отрезанным от многого, что он хотел бы испытать); и все-таки только в этом одиночестве мог жить его дух, только там он чувствовал себя свободно… Обычно он воспринимал это внутреннее одиночество как нечто само собой разумеющееся, такое же естественное, как воздух, которым мы дышим. Но когда оно было под угрозой, он болезненно ощущал, как оно ему необходимо; он боролся за него, как задыхающийся борется за глоток воздуха. Но это была пассивная борьба, сводившаяся к отступлению и обороне.

Человеческое общение так высоко ценилось в прошлом лишь потому, что чтение было уделом немногих, а книги редкостью и их было трудно выпускать в большом количестве. Человечество, вы должны помнить это, лишь теперь становится грамотным. По мере того как чтение будет распространяться, все большее число людей осознает, что книги дадут им все удовольствия человеческого общения без его невыносимой скуки. Сегодня люди в поисках удовольствий, естественно, стремятся собираться большими толпами и производить как можно больше шума. В будущем естественным станет стремление к уединению и тишине. Надлежащий способ изучения человечества — это чтение.

В страданиях человек всегда одинок — печальный факт для тех, кто страдает, но он делает возможным для всего остального человечества наслаждение жизнью.

В жизнь входишь с готовыми представлениями обо всем. Имеешь какую-то философию и пытаешься подогнать под нее жизнь. Надо бы наоборот: сначала пожить, а потом подогнать свою философию под жизнь. Жизнь, события, явления ужасно сложны; идеи, даже самые сложные, обманчиво просты. В мире идей все ясно, в жизни — непонятно и запутанно. Удивительно ли, что чувствуешь себя одиноким и ужасно несчастным?

В радостях и удовольствиях мы не всегда обречены быть одинокими.

Мы живём вместе, мы совершаем поступки и реагируем друг на друга; но всегда и во всех обстоятельствах мы — сами по себе. На арену мученики выходят рука об руку; распинают же их поодиночке. Обнявшись, влюблённые отчаянно пытаются сплавить свои изолированные экстазы в единую самотрансценденцию; тщетно. По самой своей природе, каждый воплощённый дух обречён страдать и наслаждаться в одиночестве. Ощущения, чувства, прозрения, капризы — все они личны и никак не передаваемы, если не считать посредства символов и вторых рук. Мы можем собирать информацию об опыте, но никогда не сам опыт. От семьи до нации, каждая группа людей — это общество островных вселенных.

Пребывание в коллективе — единственная гарантия нормального состояния и здоровья. Одиночка — больной, это сухая ветка, которую надлежит обрубить и сжечь, ведь в опасности все общество, если хотя бы один его член заболел одиночеством.

Каждому из нас приходилось рвать связи и устанавливать новые, ссориться и примиряться. И всякий раз это попытка преодоления одиночества, сопровождающаяся проникновением в чужой мир.

Муки любви — это муки одиночества. Сопричастность и одиночество исключают друг друга и дополняют друг друга.

Все люди в какой-то миг своей жизни чувствуют себя одинокими, скажу больше — в сущности, человек всегда одинок. <...> Одиночество — глубинный смысл человеческого бытия. Только человек бывает одиноким, и только он не может обойтись без другого. <...> Человек — это всегда тоска и поиск сопричастности.

Как скучно в пустой квартире! Абсолютно не чувствуешь собственную значимость. Некем командовать. Ни мужа, ни сына, ни домработницы. Ни даже собаки.

Самое страшное одиночество, это когда даже не хочется плакать. Когда даже не хочется, чтобы тебя жалели. Когда понимаешь — есть ты, и есть мир. И этот мир не с тобой. Ты — одна.

Именно в больницах дети впервые знакомятся с одиночеством. Поэтому, вырастая, они забывают своих друзей и врагов, дни рождения и каникулы. Но они всегда помнят о том, что лежали в больнице.

Одиночество — это как удар тяжелого молота: стекло оно разобьет вдребезги, но сталь закалит.

Я хочу свободно дышать, Но для этого надо бежать. Может, на потухший вулкан? Или на Тихий океан? Или к звездам, на Млечный Путь? Чтобы там, в пустоте, отдохнуть. Одного только сердцу хочется — Одиночества, одиночества. На необитаемом острове жить, По песку босоногой бродить. Чтоб не видеть ни птиц, ни зверей, Чтоб не видеть жестоких людей. Любоваться волны бирюзой. Чтобы пальма росла надо мной. Солнца луч пусть ласкает меня, Чтоб лишь синее небо да я. Чтобы там, далеко, на краю, Я судьбу изменила свою.

Одиночество невозможно, если целый день сидеть за книгами, обогащая память и населяя собственный мир вымыслами и фактами.

— Печально быть одной. — Еще печальнее мужчине быть одному: он даже не может утешаться вязанием на спицах.

Одиночество для меня до сих пор — тишина души и полнота сознания, и я не знаю ничего, что было бы лучше них.

«Одиночество моё начинается в двух шагах от тебя», — говорит одна из героинь Жироду своему возлюбленному. А можно сказать и так: одиночество моё начинается в твоих объятиях.

Я один, рядом нет никого. В груди уже не болит. Я не чувствую ничего. Вообще ничего. Мне хорошо.

Вот вы стоите рядом, а вполне может быть, вы бесконечно далеки и друг от друга, и от самой истины.

Интересно, думал Доусон, как часто Аманда вспоминала о нем в эти годы. Но, наверное, все реже, чем он о ней. Однако как они оба одиноки, пусть каждый по-своему. Он — одинокая фигура в бескрайнем поле, а она — одна из тысяч в безымянной толпе.

Я не понимаю отдыха иначе, как в уединении. Быть с другими для меня значит уже чем-нибудь заниматься, или работать, или наслаждаться. Я чувствую себя совершенно на просторе только тогда, когда я один.

Ничего не может быть приятнее, как жить в уединении, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…

Толпа — интересное социальное явление, в ней одновременно можно почувствовать себя частью чего-то большего и наоборот понять, что ты совершенно одинок.

Мне нравится знать, что есть большие кафе и магазины, в которых нет окон и всем на всех наплевать. Чтобы зайти в маленький книжный или музыкальный магазин, в маленький ресторан или кафе — любое небольшое заведение, где есть постоянные посетители, — нужно иметь уверенность в себе.

В телефонной трубке вибрировало одиночество.

Если человек не в состоянии переносить одиночество, у него остаётся только одно — смерть.

В боли человек одинок. Боль и страдания — то, что невозможно разделить с другими.

Существует огромное различие между моим миром и миром остальных людей, и поэтому я полностью одинок.

Тогда жался Велик к себе, не к кому больше было. Кутался в своё одиночество, как кутался бы в мамино тепло, если бы была у него мама. Одиночество это было ему велико, недетского размера, большое, просторное, тяжёлое; как на взрослого, словно с чужого плеча на вырост ему отдано. У кого были родители алкоголики, тот поймёт, каково ему приходилось, какой он чувствовал грозный простор, какую свободу ужасную, непереносимую для неумелой детской души, ещё не обособившейся. Не научившейся рыскать на холоде и скакать по головам, улавливать, хватать ближних своих и, усевшись им на шею, примостившись у них в мозгу, высасывать из них все соки, отжимать тепло, выгрызать радость. Существо его ещё не выпало в осадок, не окаменело в форме какого-нибудь дундука или ***а, а должно было быть ещё рассеянным, ясным, прозрачным, растворённым, как свет и любовь, в крови и воле кого-то старшего.

Такая жизнь. Такая вот херовая жизнь. Нечестная. Каждый из нас одинок и нужен другим только в пределах собственных выгод. Это правда, Маша. Даже тем, кто нас любит. Это же их любовь. Ты одна, Маша. Даже если вокруг тебя море друзей и родственников. Даже мама любит не тебя, Маша, а свою дочь. Правда херовая новость?