Вы здесь

Афоризмы и цитаты о жизни

Жизнь

Со смыслом

Жизнь – это узкая полоска между огнем страдания и призраком кайфа, где бежит, завывая от ужаса, так называемый свободный человек. И весь этот коридор – только у него в голове.

Красивые

Жизнь слишком коротка, и сладких капель мёда на нашем пути не так уж много.

Умные

Мы были людьми, о которых не писали в газетах. Мы жили в пробелах и на полях листа. Это давало нам больше свободы. Мы жили в промежутках между историями.

Интересные

В здоровой ситуации, когда человек занимается любимым делом, реализует себя, свои идеи и таланты, он не делит время на работу и отдых. Он просто живет.

Сильные

Человек, даже очень хороший, всегда слаб, если он один. Он нуждается в опоре, в чем-то таком, что сделает его существование осмысленным. Ему нужно увидеть отблеск высшей гармонии во всем, что он делает. В том, что он изо дня в день видит вокруг.

Не выдумывай ложных препятствий, не играй с Богом в игры, и не ставь в жизни условий, и, возможно, тогда ты смысл её поймешь... Жизнь— это свет. Свет — это любовь. А любовь — это жизнь. Живи пока жив... Люби пока жив...

Простые

Судьба у меня в руках и счастье всегда со мной.

Позитивные

Классные

Конечно, тот факт, что большинство граждан умеет читать и даже писать, сам по себе не вреден. Весь вопрос в том, что люди читают и какие из этого делают выводы.

Глубокие

Осознание того, что каждый человек – это что-то особенное, независимо от того, кто он и какое положение занимает, меняет наше отношение к людям. Поняв это, мы охотно относимся к ним с заслуженным уважением. Люди могут не догадываться о том, что они особенные или не показывать это своим поведением, но мы-то знаем это и обращаемся с ними соответственно.

Лучшие в рейтинге

Всё, что есть прекрасного в этой жизни, либо аморально, либо незаконно, либо приводит к ожирению.

Наивность!
Хватит умиленья!
Она совсем не благодать.
Наивность может быть от лени,
От нежеланья понимать.

Что за жизнь: хочешь одно, а получаешь совсем другое... Единственное утешение: все так живут. Никто вокруг не счастлив окончательно.

Закон жизни: идти вперёд, развиваться, чтобы в итоге вынести более тяжёлые испытания, которые заставляют расти над самим собой. Препятствий, которые нельзя преодолеть, не существует.

Каждый день мы откладываем свою жизнь на потом. Мы откладываем на потом самих себя. Раз за разом. Но беда в том, что в какой-то момент гонки за будущим ты вдруг смотришь на свои руки: неумолимо стареющие, слабые, немощные, и понимаешь, что твое «потом» никогда не наступит. Что оно ни у кого никогда не наступает. Живет, живет, маячит где-то на горизонте, щедро пичкает надеждой, а потом вдруг превращается в жесткое «поздно» и проступает жилистым приговором времени на старческих руках.

Если ты способен всегда улыбаться жизни, жизнь всегда улыбнётся тебе.

Свернулся калачиком,
Облетел одуванчиком,
Отзвенел колокольчиком,
На всю оставшуюся жизнь.
Застенчивая ярость,
Кокетливая скорбь,
Игривое отчаяние,
На всю оставшуюся жизнь.
Вежливая ярость.

Да, все ищут любви, но при этом боятся ее найти. Страшно привязаться к кому-то, а потом его потерять. Но расставание — это часть жизни. Это планета расставаний. Странно, почему нас в детстве этому не учат? Нафига тебе таблица умножения, если тебе говорят: «Прости, теперь мы друзья»?

В деревне существуют циклы, жизнь-смерть, рассвет-закат, весна-осень, но в городе всё иначе, приходит ночь — ты спишь или пытаешься уснуть, а потом наступает день, и тебе надо вставать и идти на работу. Утро может быть радостным временем — солнышко сияет, всё выглядит замечательно. Иные из нас просто землю роют копытом, а иные — нет. А некоторым из нас приходят самые лучшие мысли ещё до того, как мы окончательно проснулись. А потом день кончается и начинается ночь. Ещё один кусок жизни исчез навсегда. Потом вы никогда не вспомните это день... Дни уносятся так быстро, что вы этого почти не замечаете. Завтра будет ещё один день. Утро — главная часть цикла, это очень удобное время. Вот когда ты делаешь всё, что не должен был сделать вчера, когда ты принимаешь трудные решения. С этими идеями, возникающими ранним утром одна проблема — при свете дня вы уже не кажетесь себе таким гением...

Жизнь не будет ждать, если ты стоишь на месте. Она просто пройдёт стороной.

— Многие из этих деревьев были моими друзьями, я знал их ещё семенами и желудями.
— Я сожалею, Древень.
— Все они были живыми. Саруман!.. Кому как не волшебнику знать это?
За такое предательство не сыщется проклятье ни на эльфийском, ни на энтском, ни на людском языке.

Сложно сказать, что в жизни главное. Жизнь — она бессмысленна сама по себе. Просто надо найти себе дело, чтобы занять этот промежуток между рождением и смертью. Какой смысл жизни? Да нет его. Родить детей — это репродуктивная функция, она вне нас лежит. К чему стремиться? Количественные какие-то факторы человека вряд ли мотивируют. Два завтрака не съешь. Надо найти себе занятие. Просто ты придумал себе какую-то игру, и ты в нее играешь.

Я уже давно заметила, что природа живёт по принципу «Зато». Уродливый, зато умный. А если умный и красивый, зато пьёт. А если умный, красивый, и не пьёт, зато — нет счастья в жизни. И каждая судьба — как юбилейный рубль — с одной стороны одно, а с другой стороны — другое...

Не является ли слово «смерть» обозначением того, что непрерывно происходит с нами в жизни? Не является ли жизнь умиранием, а смерть — его концом?

– В чем суть нашего жизненного опыта? – Ого, – сказала Мара, принимая эстафету разговора, – ну и вопрос. Я не знаю, естественно. – Подумайте, что видит на секунду отвернувшийся от электронной галлюцинации человек? Он видит свою загаженную клетку. Видит часы, сообщающие, что его время подходит к концу. И еще – блюдце, в котором опять ничего нет… Но электронная галлюцинация каждый день сообщает человеку, что на самом деле мир гораздо шире – в нем есть гениальные художники, символические свинки, чеченские авторитеты, востребованные Мировым Океаном киски, огромные непреодолимые пространства, непобедимая китайская натурфилософия и так далее. Проблема в том, что все это существует главным образом в виде нашей веры. Практически весь «мир» в любом его аспекте – это дошедшие до человека смутные слухи, изредка сопровождаемые подозрительным видеорядом. Все это слишком далеко, чтобы проверить лично. А сам человек изо дня в день видит только свою клетку, в которой пусто и грязно. Если он по-настоящему умен, он может догадаться, что в этой клетке никто даже не живет. Но как только он забывается, в его голове начинают греметь истории о том, что такое он и что такое мир. Увы, если разобраться, все эти истории имеют лишь одно назначение – объяснить человеку, почему он сидит в клетке и будет сидеть в ней до тех пор, пока табло не покажет «ноль».

— <...> И потом, что значит «была счастлива», «не была счастлива»? Идиотское слово... Счастлива! Счастлива! Ты весьма наивна, дочка, если полагаешь, будто мы приходим в этот мир, чтобы валять дурака и собирать цветочки... — Конечно, я так не думаю. Благодаря тебе я прошла хорошую школу и поняла: наше главное предназначение — мучиться. Ты вбила мне это в голову...

Один из секретов счастливой жизни — непрерывно доставлять себе мелкие наслаждения, и если иные из них можно получить с минимальной затратой денег и времени — тем лучше.

Медленно умирает тот, кто не путешествует,
кто не читает,
кто не слышит музыки,
Кто не может найти гармонию в себе.

Жизнь вообще — своеобразная форма забега. Двигаться надо. Желательно — вперед. А если уж побежал, то руководствуйся принципом «нас не догонят».

Для чего мы живём, если не стараемся облегчить жизнь друг другу?

Лучше мужественно умереть, чем жить в позоре.

А мы... ужель дерзнём друг другу чужды быть?
Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,
Иль суетная честь приятным в свете слыть
Загладят в сердче воспоминанье

Надо восхищаться друг другом, говорить человеку, что он талантлив, прекрасен. Зачем экономить на взаимном восхищении? Ведь жизньтакая короткая, все мы кандидаты в мёртвые.

Все, что мне нужно, у меня есть: воздух, чтобы дышать, и папка с листами бумаги. Я люблю просыпаться утром, не зная, что меня ждет, с кем я встречусь и где я окажусь потом. Ещё недавно я ночевал под мостом, а сегодня я здесь, плыву на великолепном судне, пью шампанское в изысканном обществе... Жизнь — это дар и это надо ценить, невозможно угадать, что будет с тобой завтра. Жизнь нужно принимать такой, какая она есть. Важен каждый прожитый день...

Глупо из-за этого расстраиваться, и ведь всё равно, воображая гроб, думаешь о себе как о живом, хотя на самом деле ты мёртвый. В том-то и разница. Ты ведь не будешь знать, что ты в гробу. Будешь словно спать в ящике. Я конечно не хотел бы там спать, да ещё без воздуха, и вот проснёшься мертвецом – что тогда делать? В гробу. Это-то мне и не нравится, вот почему я и не думаю об этом.
Ты ведь там беспомощен. Заколотили тебя в ящик, да ещё навечно. Даже если ты мёртвый, всё равно не приятно. Тем более, что ты мёртвый. Сам посуди. Предположим, я тебя туда заколотил. Каким бы ты хотел быть – живым или мёртвым? Конечно живым, всё не мёртвый, хоть и в гробу, какой-то шанс остаётся. Лежишь так и думаешь: «А я всё-таки живой. Сейчас кто-нибудь постучит по крышке и велит вылезти – «эй ты, как тебя там, вылезай!»
Каким он бывает, этот момент, когда впервые осознаёшь неизбежность смерти? Это случается… где-то в детстве, когда вдруг понимаешь, что не будешь жить вечно. Такое потрясение наверняка должно запечатлеться в памяти, а я его не помню. Значит его и не было. Наверное мы рождаемся с предчувствием смерти, ещё не зная этого слова, ещё не зная, что вообще существуют слова. Мы появляемся на свет, окровавленные и кричащие, с твёрдым знанием, что все стороны света ведёт одна единственная дорогаи длина её измеряется временем.

Что касается меня, то я бы жил с радостью, будь я жабой или пауком. А человеком... Человеком можно жить, если голову ватой обернуть. Но где взять столько ваты? Да и вата дрянь!
Помянем друг друга!

Забавно, у всех нас есть мечты. Мы представляем себе своё будущее, строим планы, словно мы капитаны своей судьбы… Но мы пассажиры, мы летим и судьба подхватывает нас. Не о такой жизни мы мечтаем, но это наша жизнь.

— Я же принёс тебе мою новую книжку. Она всё-таки вышла. Впрочем, это слишком сильно сказано — книжку, так – книжечка: пять рассказов и повесть...
— Господи, какая ж она тоненькая! Господи...
— Вся наша жизнь, милая...
— Наша?
— Нет, милая, конечно, нет... Тут другие... Не мы, конечно. Другие лица... Другие судьбы...

— А вот я иногда завидую людям, у которых все плохо. Жена ушла, с работы выгнали, денег у него нет, друзей нет...
— Ну и чему завидовать?
— А в его жизни наступила определенность. Она не удалась. И ясно, почему. Все кругом виноваты. Не поняли, не оценили, ну ещё... не повезло. И он со спокойной совестью запил.

Странно всё на самом деле как-то получается в жизни. Всё самое простое и важное для тебя ты не ценишь и теряешь, а всякая грязь и всякая фигня прилипает быстро к тебе, и ты от этого больше не можешь отвязаться.

— Все мы на этой земле желтые карлики.
— А солнце? Где же солнце?
— ... Я... Я не знаю.
— Плакала я тогда, когда книжку прочитала. Жалко было героя Вашего. Я бы его любила, всю жизнь. Никогда бы не бросила. Скорее он бы меня бросил.

Я решила открыть агентство по найму для нелюбимых и нежеланных. Для таких женщин, как Хупер, отвергнутых миром <...> Чтобы жизнь наладилась, этим женщинам была нужна поддержка, доброе слово. Они станут моей армией, готовой к действию, когда понадобится.

В шестнадцать лет ты наслаждаешься жизнью, а в шестьдесят убегаешь от смерти? Это не для меня.

Фиалки плокстерского леса я пошлю тебе за море.
Странно видеть цвет прибоя
Там, где друга кровь алела,
Где остыло его тело,
Странно видеть цвет покоя.
Фиалки плокстерского леса -
Что значат для меня эти цветы?
Жизнь, надежда, любовь, ты.
И пусть не на твоих глазах они взошли на погребальном косогорье, -
От взора дня сокрыто горе.
Родная, сожалеть повремени.
Цветы фиалки из-за моря я шлю в родные, позабытые края.
Я шлю их в память об утрате,
И знаю, ты поймешь меня.

Жизнь — как стеклышки в калейдоскопе. Где-то встречи, где-то расставания.

Это история не про взаимоотношения, она про тот период между ними, когда, возможно, мы и живем по-настоящему.

Билл, вы владеете «Туманной девой» 23 года. Скажите, почему меня не назначают телеведущим? Разве я лысый? Мои зубы гнилые? Или, подобно водопаду, моя жизньуходит у меня из-под ног и летит к чертовой матери?!

Без зимних морозов нет радости от весеннего тепла. И, кстати, морозами тоже можно наслаждаться.

Рядом с нами люди постоянно сходят с ума, болеют и умирают в таких муках, что описания Гомера просто комиксы по сравнению с одной лишь историей болезни умершего от рака человека. Нас предают друзья. Нас забывают дети. Наши родители начинают ходить под себя или нам в руки. Самолёты, на которых мы летаем, разбиваются об землю, а наши машины врезаются друг в друга, разрезая нас пополам и выворачивая суставы. И при этом мы думаем, что ничего не знаем про ад.

— Подумай о своей скучной, однообразной жизни. Это не жизнь, а подделка, — ни любви, ни радости, ни счастья. У тебя даже друзей нет. — У меня есть ты. — Я всегда считал тебя полным придурком. Настоящим кретином.

Это не значит, что ты ненавидишь людей: за что тебе их ненавидеть? За что тебе ненавидеть самого себя? Если бы эта принадлежность к роду человеческому не сопровождалась невыносимым грохотом, если бы за два-три жалких шага, сделанных в животном царстве, не приходилось платить постоянным несварением слов, проектов, великих начинаний! Однако движение вспять, стояние на месте, несовершенный поворот головы покупаются слишком дорогой ценой: жизнь оборачивается жаровней, котлом, печкой, миллиардами предупреждений, побуждений, предостережений, восторгов, разочарований, нескончаемым барахтаньем в ограничениях; жизнь — вечная машина, созданная для того, чтобы производить, крушить, заглатывать, торжествовать по поводу обойденной западни, вновь начинать все сначала; жизнь — механизм, незаметно навязывающий свой диктат и стремящийся управлять каждым днем, каждым часом твоего жалкого существования!

У нас тоже была цель — саморазрушение. И мы избрали самый извращенный способ самоубийства. Решили жить по-настоящему.

Ещё слово, и Дени приказала бы срубить ей голову... но что она тогда получит? Голову? Если даже жизнь ничего не стоит, чего же тогда стоит смерть?

Нынче вся наша культура построена на популярности. Или на погоне за популярностью. У нас теперь всё напоказ. Если тебя нет в твиттере, на ютубе, в инстаграме, если тебя не лайкают, то ты не существуешь..

Это очень плохой мир на самом деле. Сломанный. Есть определённые стандарты, к которым стремятся все. Они учат тебя, что хорошо, что плохо. И ты постепенно забываешь, что было хорошо раньше. Начинаешь верить им. Веришь так старательно, что в итоге убеждаешь себя. И ты правильный. Но ты уже не ты.

В эту минуту она, сама того не подозревая, преподала мне урок, который я запомнила на всю жизнь. Никогда я не поставлю себя в такую зависимость от мужчины, что не смогу сама проложить себе дорогу в жизни, какие бы жестокие удары судьбы на меня не обрушились!

Костик оказался бородатый, с лысиной на макушке, уютный и веселый. Ему все нравилось: еда, люди, неприятности, все, что составляет жизнь. Он любил жить.

Её жизнь – это сплошной нескончаемый ремонт, где одно ломается, другое строится, а потом после всего выясняется: то, что сломано, не надо было ломать. А то, что выстроено, не надо было строить.

Для молодых жизнь двигалась медленно. В двадцать лет – человек молодой. Через десять лет (в тридцать) снова молодой. И в сорок молодой. Мало что меняется вокруг. А для стариков жизнь бежит стремительно.

[Monstradamus] Может быть, в этом все дело. Не думать, где выход, а понять, что жизнь – это распутье, на котором ты стоишь прямо сейчас. Тогда и лабиринт исчезнет – ведь целиком он существует только у нас в уме, а в реальности есть только простой выбор – куда дальше.

Так бывает почти с каждым — живем, унижаемся, суетимся, клянчим, лебезим, делаем вид, и не произойди ничего чрезвычайного, будем заниматься этим до гробовой доски, искренне полагая, что в этом и есть разумность поведения, мудрость, возможность выжить...

На каждом шагу приходится чем-то жертвовать, с чем-то смиряться и подавлять, подавлять в себе неуместную жажду гармонии. А когда счастливые совпадения всё-таки случаются, ожидания оправдываются, прозрение бывает ещё более горьким, потому что эти трепетные совпадения оказываются ложными, поддельными.

Побеждает в этой жизни только тот, кто победил сам себя. Кто победил свой страх, свою лень, и свою неуверенность.

Жизнь — это как падение с крыши. Можешь остановиться? Нет. Можешь вернуться назад? Нет. Можешь полететь в сторону? Только в рекламе трусов для прыжка с крыши. Свобода воли заключается только в том, что ты можешь выбрать — пернуть в полете или дотерпеть до земли. Вот по этому поводу все философы и спорят.

Послушай, жизнь — это театр. Факт известный. Но вот о чем говорят значительно реже, это о том, что в этом театре каждый день идет новая пьеса. Так вот теперь, Петя, я такое ставлю, такое...

Единственный путь к бессмертию для капли воска, это перестать считать, что она капля, и понять, что она и есть воск. Но поскольку наша капля сама способна заметить только свою форму, она всю свою короткую жизнь молится Господу Воску о спасении этой формы, хотя эта форма, если вдуматься, не имеет к ней никакого отношения.

Мы почему-то думаем, что «жизнь» должна опираться на органику, на разных червей и обезьян, ползающих по поверхности громадных каменных шаров. И других вариантов мы просто не видим. До такой степени, что у нашего Бога есть свойственный приматам волосяной покров — борода, за которую его то и дело хватают отважные человеческие мыслители. Но «жизнь» — это просто переживание ограничений и обязательств, накладываемых материей на сознание. Сцепление одного с другим на некоторое время. И происходить это сцепление может любым способом, какого только пожелает сознание, выдумавшее эту самую материю для своего развлечения.

— ... По желанию, насилие может быть применено и к нему, только надо заготовить пароль безопасности. – Что это? – Ну, такое специальное слово. Вы его говорите, и вас сразу перестают терзать и мучать. – Да? А для жизни у тебя такого нет? Я бы серьезно вложился. – Работаем, Федор Семенович, работаем, – улыбнулся Дамиан.

Ее звали Мария Львовна. Ей было немного за сорок, у нее имелся муж и двое детей. Мужа она ненавидела за маленькую зарплату и большой член (да, бывает и такое), детей скорее любила – но проявлялась эта любовь тоже как ненависть, и они ее боялись.

Надо сказать, что герои фильма занимаются делами, которые с полным правом можно назвать важными и серьезными, — это мелкооптовая торговля, медленное умирание с голоду, воровство, деторождение и так далее.

— Вся жизнь, — ответил Дима, — и, как ты выразился, даже больше, существует один миг. Вот именно тот, который происходит сейчас. Это и есть бесценное сокровище, которое ты нашел. И теперь ты сможешь поместить в один миг все, что хочешь, — и свою жизнь, и чужую.

Куда они все идут? Зачем? Разве они никогда не слышат стука колес или не видят голых равнин за окнами? Им все известно про эту жизнь, но они идут дальше по коридору, из сортира в купе и из тамбура в ресторан, понемногу превращая сегодня в очередное вчера, и думают, что есть такой Бог, который их за это вознаградит или накажет.

Прошлое — это локомотив, который тянет за собой будущее. Бывает, что это прошлое вдобавок чужое. Ты едешь спиной вперед и видишь только то, что уже исчезло. А чтобы сойти с поезда, нужен билет. Ты держишь его в руках, но кому ты его предъявишь?

В жизни мы все время видим ответы на вопросы, заданные кем-то другим. Жизнь — коллективное мероприятие.

— Просыпаться некому. Это и есть то единственное, что понимаешь при пробуждении. — А потом? — спросила Гера. — Как правило, засыпаешь снова. В мирской жизни есть только зомбический транс, бесконечная череда ложных самоотождествлений и смерть…

Впечатление от жизни одинаково во все времена — небо синее, трава зеленая, люди дрянь, но бывают приятные исключения.

Жизнь — это движение. Быстрее. Еще быстрее. Самое страшное в жизни — это потерять темп.

Отчего так дешева стала жизнь? Да оттого, что дешева смерть. Раньше в битве умирало двадцать тысяч человек — и про нее помнили веками, потому что каждого из этих двадцати тысяч кому-то надо было лично зарезать. Выпустить кишки недоргнувшей рукой. Одной битвой насыщалась целая армия бесов, живущих в человеческом уме. А теперь, чтобы погубить двадцать тысяч, достаточно нажать кнопку. Для демонического пиршества мало...

А если понимаешь, что между смертью и точкой, где ты сейчас, осталась только ровная как каток гладь времени, велика ли разница, сколько времени ты будешь по ней скользить? Секунда перед смертью будет такой же, как сейчас. Не произойдет ничего другого, только вновь подойдет вежливо улыбающийся официант и подаст чуть другой коктейль из напитков, от каждого из которых уже столько раз стошнило. Может быть, смерть и была той точкой, где ты понял это, согласился с приговором и поехал дальше?

– Даже вдох и выдох ты делаешь только по той причине, что тебя принуждает к этому надвигающееся страдание, – сказала она. – Попробуй задержи дыхание, если не веришь. Да и кто бы иначе дышал? И так же ты ешь, пьешь, оправляешься и меняешь положения своего тела – потому что любая его поза через несколько минут становится болью. Так же точно ты спишь, любишь и так далее. Секунда за секундой ты убегаешь от плетки, и Маниту только изредка дразнит тебя фальшивым пряником, чтобы побольней стегнуть, когда ты за ним прибежишь. Какая уж тут свобода. Маршрут у любого человека только один – именно тот, которым он проходит по жизни.

Да вы хоть представляете себе, какая это мука – знать и помнить, что ты живешь, страдаешь, мучаешься с той единственной целью, чтобы выводок темных гнид мог заработать себе денег?

Но ты-то зачем его съел? — Хотел ощутить биение жизни, — сказал Татарский и всхлипнул. — Биение жизни? Ну ощути, — сказал сирруф. Когда Татарский пришел в себя, единственное, чего ему хотелось, — это чтобы только что испытанное переживание, для описания которого у него не было никаких слов, а только темный ужас, больше никогда с ним не повторялось. Ради этого он был готов на все.

... Наклонив голову к окну, он поглядел на стоянку. Там белела крыша купленного им месяц назад белого «мерседеса» второй свежести, который уже начинал понемногу барахлить. Вздохнув, он поменял местами «с» и «d». Получилось «merdeces». Правда, — поплелась его мысль дальше, — где-то начиная с пятисотого или, пожалуй, даже с триста восьмидесятого турбодизеля это уже не имеет значения. Потому что к этому моменту сам становишься таким говном, что ничего вокруг тебя уже не испачкает. То есть говном, конечно, становишься не потому, что покупаешь шестисотый «мерседес». Наоборот. Возможность купить шестисотый «мерседес» появляется именно потому, что становишься говном...